1 марта 1928. Четверг
В одном месте Алданов говорит, что каждый человек известной эпохи любит «по какому-нибудь писателю», так Шталь любил по Карамзину, а мы, несомненно, любим по Кнуту Гамсуну.
Однажды, очень давно, Юрий сказал: «Какое счастье, что мы с тобой оба — поэты. Это было бы страшной трагедией, если бы один из нас горел этим, а другой — нет». Один из нас — социалист и горит этим, а другой — нет. Страшная трагедия?
Я думаю, что эта трагедия для нас обоих.
Вчера у нас была Наташа. Говорили обо мне.
— Тебе не бывает скучно?
— Нет.
— А я все думаю о тебе: кого ты видишь, где ты бываешь; и мне показалось, что твоя жизнь не то что пуста, а так… какая-то тоненькая ниточка. Все, что было до сих пор, все, что ты делала и говорила, все свелось к одной точке, как лучи, и от этой точки потянулась прямая ниточка. И ты так и будешь идти — все прямо, прямо, никуда не сворачивая, и будешь себя уверять, что тебе и не хочется.
— Да, конечно, мне и не хочется.
— Да, но это так не вяжется с тем, что ты была в Сфаяте, в монастыре, да и здесь.
Я не пойму, что у нас происходит с Юрием. Несомненно, игра в героев Гамсуна. Но и что-то другое. Когда вчера мы легли, потушили свет, я вдруг просто физически почувствовала, как что-то горячее и тяжелое, как расплавленный свинец, заливает мне грудь. Мне захотелось стонать. Юрий был страшно усталый, ему все не можется, и он меня страшно беспокоил.
И все время напряженное ощущение своей ненужности. Иногда кажется, что я сейчас больше всего нужна Краузе, той русской, которая лежит в госпитале. Я ей хоть книги меняю в библиотеке. И потом она очень одинока, к ней никто не приходит, и она бывает всегда рада мне.
— Вы мой добрый гений. Мне вас Бог послал.
А меня это трогает.
Свободное копирование
