Нашел в своих бумагах папины стихи. Сердце болезненно сжалось. Подумал: вот так кто-нибудь (не сын! Не сын! Конечно, не сын) будет копаться в моих бумагах после моей смерти.
Господи! Хотя бы что-нибудь светлое после меня осталось, а то всё грязь, грязь и ложь.
3 марта, днём, разбираясь в бумагах.
Всякий раз, когда я разбираюсь в моих бумагах, я чувствую “воочию”, как я низок и мерзок. Не знаю отчего это: потому ли, что нахожу массу “противоречивых бумажек”, или потому, что мне становится душно от воспоминаний (и горьких, и сладких, и тёмных, и светлых).
3 марта дома, за разборкой бумаг.
Вот в чём я горячо уверен: какими бы извилистыми, уродливыми, невыносимо мерзкими и невыносимо низкими путями я не шёл, конечная цель у меня одна: это приход к Господу. Это так, это так, это я чувствую, и хотя у меня даже сейчас мелькает мысль, что это кощунство — так самонадеянно освещать свои мерзкие жизненные пути и перепутья светом Этого Имени — Господа Иисуса Христа — я всё же знаю, что это глубокая правда. И я это почувствовал сейчас, почти через несколько минут после того, как считал себя самым низким и самым дурным человеком в мире и почувствовал такой прилив духовных сил, и такой бесконечной благодарности к Нему за то, что Он не оставляет меня Своею милостью.
3 марта, днём, разбираясь в бумагах. Просмотрев листок: толкование на молитву “Господи, помилуй!”
Красная Россия (впечатления, мысли, думы), стихотворения.
Всякий раз, когда бываю у Гуро или у Матюшина, чувствую какую-то неловкость от того, что я слишком низок. Они духовно стоят так высоко, что у меня голова кружится, когда я у них сижу. У меня всё время такое ощущение, точно я фальшивлю.
3 марта, вечером, дома, за чаем, у себя в комнате.
Когда я думаю о России, — моё сердце буквально разрывается на части. Какая ужасная горечь, какое невыносимое страдание.
3 марта, вечером, полуосвещённый Каменноостровский. <проспект>.
Свободное копирование
