Господи! Как тяжело! Никакого просвета. Чувствую такую пустоту, такой ужас. Поздно, поздно. Ниже упасть, чем я упал, нельзя. Я начинаю сомневаться в “русской душе”. Я не могу равнодушно думать о мире, который предложила нам Германия. Если бы это унижение (это распятие России) принесло бы пользу человечеству, то я был б счастлив этому унижению, но весь ужас заключается в том, что я начинаю сомневаться в святости жертвы… Впрочем, может быть, это минутная слабость (физическая слабость). Я чувствую себя совсем разбитым.
24 фев, утром.
Господи! Господи! Как тяжело, как тяжело…
Всё думаю о мире (об условиях мира, “предложенных” Германией) и такая боль поднимается в сердце, равной которой нет… Мысль эта неотступно следует за мной… как призрак, как угрызение совести. Боже! Боже! Как тяжело нести этот крест. Боже! Боже! Как искупить нашу вину.
24 фев. вечером. б.<ывшая> Царская ложа. Михайл.<овского> Театра, на “Ипполите”.
Как мишурно всё земное. Я это почувствовал сейчас с такой ясностью, от которой кружится голова.
24 фев, вечером. Смотря на золочёные украшения зеркал и на узоры атласных занавесок в быв.<шей> царской ложе. Мих.<айловский> Театр.
Свободное копирование
