10 декабря, вторник.
Я понемногу привыкла к свободной атмосфере гостиной Кларанс. Некоторые слова всё ещё остаются для меня тайной, но откровенность и смелость выражений уже не шокируют меня больше. <...> И ведь вся эта молодёжь нисколько не хуже других, тех, которые подходят к нам, молодым девушкам "из общества", с безукоризненно почтительной манерой, вполне цензурной речью...
Мне интересно изучать эту мужскую подкладку. <...> Скульптор так и вертится около меня, впрочем -- это слово не идёт к его неуклюжей грузной фигуре.
-- Как вы хороши, как вы хороши! Вы вся создана для искусства... С вами можно сделать хорошие вещи,-- говорил он сегодня по-русски, усевшись около меня.
-- Перестаньте... уверяю Вас, мне надоели эти комплименты, -- отвечала я.
-- Это правда, а не комплименты. Я оцениваю вас с художественной точки зрения. Вы никогда не носили корсета?
-- Нет.
--То-то и видно, что вы не изуродованы, как большинство женщин. Знаете что -- позируйте мне! Я сделаю с вас красивый бюст и статую... и вам дам, конечно... Право! сделайте мне такое удовольствие.
-- Для головы я согласна.
-- А так, вся?
Я строго взглянула на него.
-- Отчего нет? -- нисколько не смущаясь, продолжал Карсинский.
-- Оттого что... подобное предположение...
-- Вот тебе и раз! а ещё считает себя передовой женщиной! Вот вам и развитие! Что ж, по-вашему, нечестно, неприлично -- позировать для художника? <...> По-вашему, выходит, что ремесло модели как труд -- презренно? А туда же -- кричат всякие громкие фразы об уважении к труду... -- неожиданно заговорил Карсинский серьёзно, искренне и убеждённо, чего я от него никак не ожидала... <...>
И Карсинский, грузно поднявшись с места, шумно двинул стулом и отошёл в другой угол.
Мне стало стыдно. И я подошла к нему.
-- Послушайте...
Он поднял голову.
-- Ну?
-- Я хочу вам сказать, что вы не должны быть так резки; в данном случае и непривычка играет большую роль.
Он посмотрел уже более смягчённым взглядом.
-- Хорошо, от непривычки можно избавиться -- привычкой... <...>
Свободное копирование
