Дневник 1723 - 243

22-го мы молитву отслушали в половине одиннадцатого и тотчас после того сели обедать, потому что на похороны царицы нас приглашали к 12 часам. Его высочество кушал один в своей комнате и еще до обеда потешался над бароном Штремфельдом, который только в это утро возвратился из Лифляндии и немедленно явился ко двору. Так как он уезжал без позволения герцога, то его высочество приказал его для виду посадить под арест. Около часа пополудни его высочество отправился со всеми нами в дом покойной царицы, куда мы поехали на барке, потому что процессия назначалась водою. Мы нашли все в том же виде, как и вчера, кроме только еще двенадцати офицеров или поручиков, державших большие белые восковые свечи, к которым привязаны были раскрашенные щиты с изображением императорского герба, и стоявших позади офицеров с алебардами. Ни скипетра, ни державы не было возле гроба, хотя вчера и говорили, что они также будут там положены. Генерал Аллар провел герцога в комнату, куда собиралась вся знать; но там кроме Гессенских принцев мы нашли еще не многих. Как скоро его высочество сел, Измайлов (который с 7 другими офицерами исправлял должность шафера погребения) попросил у него шляпу и шпагу, чтоб навязать на них черный флер. Мантий не раздавали здесь никому, кроме лиц, имевших в церемонии какую-нибудь должность; для всех не было возможности добыть их. Нам, прочим, также навязан был флер на шляпы и шпаги. Узнав тотчас по приезде нашем от генерала Аллара, что император только за полчаса повелел сопровождать тело сухим путем и пешком, хотя все уже приготовлено было для поезда водою, его высочество послал домой камер-пажа Геклау с приказанием, чтоб к нам немедленно ехали две кареты в шесть лошадей каждая и чтоб по крайней мере для кучера, форейтора и двух лакеев к герцогскому экипажу добыта была черная одежда, что все скоро и было исполнено. Император с своим семейством приехал не прежде 3 часов. Только у него самого и у денщика его Татищева (близкого родственника царицы) были на рукавах плерезы. (За несколько дней перед тем почти все слуги вдовствующей царицы, даже повар герцогини, нашили себе плерезы; но генерал Аллар, увидев это, скоро велел им спороть их, потому что они подобают только траурным и родственникам). Тотчас по приезде императора шаферы начали разносить глинтвейн, а вскоре после того его величество со всеми знатными особами пошел в большую залу, где стояло тело и где собралось все здешнее духовенство в полном облачении со всеми певчими императора и императрицы. Они начали петь, кадить и молиться, и когда императрица с закрытым лицом и в глубоком трауре вошла в сопровождении обеих принцесс (которые были в обыкновенном трауре) и некоторых дам, архиепископ Новгородский, одетый в свое великолепное архипастырское облачение, подал сперва ее величеству, потом каждой из императорских принцесс по зажженной восковой свече, при чем благословлял их крестом, а они за то целовали ему руку. Свечи они держали во время панихиды, продолжавшейся с четверть часа. По окончании ее началась процессия. Было около 4 часов, когда тело вынесли из дому, и тут несколько пущенных ракет подали сигнал, по которому должен был начаться звон во все колокола (стрельбы, или пальбы из пушек, вовсе не было). Процессия двигалась в следующем порядке. Шествие открывал поручик гвардии с 15 или 18 унтер-офицерами, имевшими длинный флер на своих тесаках, которые они держали на плечах. За ними шел первый маршал, Румянцев, с своим маршальским жезлом, в сопровождении всех гражданских и военных чиновников, не имевших в церемонии особых должностей. Они шли по три и по четыре в ряд по чинам, а именно младшие впереди, старшие позади, ближе к телу. Затем должны были идти иностранные министры; но из них, во избежание споров о местах, не явился никто, кроме голландского резидента, который шел вместе с нами; однако ж и он скоро воротился и уехал домой. Австрийский секретарь посольства приезжал в дом, но скоро также сказался больным и уехал еще прежде, нежели мы вышли оттуда. За отсутствием иностранных министров вслед за гражданскими и военными чинами шел его высочество между обоими Гессен-Гомбургскими принцами, тотчас позади двух генерал-лейтенантов, Ягужинского и Миниха, и двух вице-адмиралов, Сиверса и Гордона, имеющих генерал-лейтенантские чины. Все четверо они были последними в группе вышеупомянутых военных и гражданских чиновников. Позади его высочества шла вся его свита. За нами следовали все певчие, а за ними шло духовенство в своем церковном облачении и по старшинству; епископы и архиепископы в своих великолепных круглых митрах и с посохами в руках были последними. Все они держали белые восковые свечи. После духовенства шел другой маршал, Мамонов, также с маршальским жезлом. За ним сенатор граф Матвеев на красной бархатной подушке нес царскую корону. Прочих регалий вовсе не несли; не было даже и желтого государственного знамени, которое в комнате однако ж стояло и для несения которого был уже назначен полковник. Затем шли двенадцать полковников в качестве носильщиков (Leichentraeger), вслед за которыми везли тело на открытой обтянутой черным колеснице, на которой оно стояло очень высоко для большего парада. Описанный уже мною гроб покрыт был очень большим бархатным, обшитым серебряными галунами покровом, который спускался до самой земли. Колесницу везли б больших лошадей, с головы до ног завешанных черными байковыми попонами и ведомых под уздцы. Над гробом 6 майоров несли фиолетовый бархатный балдахин с серебряными галунами и шитьем. Кроме того, по обеим сторонам тела шли еще 12 капитанов с своими позолоченными алебардами, обвитыми длинным флером, и 12 поручиков с упомянутыми выше большими белыми восковыми свечами. Непосредственно за гробом шел первый главный маршал, Аллар, с своим большим жезлом, а затем следовал в качестве траурного (Trauermann) император, которого вели великий адмирал Апраксин и князь Меншиков; позади их шли еще некоторые лица. После того шел другой главный маршал, именно генерал-лейтенант Ласси, за которым следовали дамы: сперва герцогиня Мекленбургская в глубочайшем трауре и с совершенно закрытым лицом; ее вели под руки обер-полицеймейстер и гвардии майор Ушаков, а шлейф ее несли четыре прапорщика гвардии; потом принцесса Прасковия, также в глубочайшем трауре; ее вели контр-адмирал Сенявин и генерал-адъютант Нарышкин, а шлейф несли четыре молодых дворянина и унтер-офицера гвардии. За ними шли еще две незнакомые мне дамы с закрытыми лицами и потом уж императрица, которую вели сенатор Толстой и новый сенатор Долгорукий. Шлейф ее несли два камер-юнкера. Она также была в глубоком трауре и с закрытым лицом. Ее величество сопровождали все прочие дамы в глубоком трауре и с закрытыми лицами. Начиная от колесницы до самого конца процессии шли один за другим человек сорок унтер-офицеров гвардии, и процессия как открывалась, так и заключалась опять поручиком с 18 или 20 унтер-офицерами. От начала ее до конца по обеим сторонам шли, очень близко один от другого, солдаты с зажженными факелами, и их было человек с лишком сто. В этом порядке вся процессия подвигалась пешком от дома покойной царицы до Александро-Невского монастыря, до которого оттуда более трех верст или половины немецкой мили. Принцесса Прасковия, чувствуя большую слабость, не могла долго идти, а потому еще недалеко от дома села уж в свою карету, которая ехала позади; но герцогиня прошла довольно много и когда наконец также села в карету, императрица и все дамы тотчас же последовали ее примеру и сели в свои кареты, следовавшие за процессией. Между тем мужчины должны были всю дорогу идти пешком, при чем мы не только страшно мерзли (потому что подвигались вперед очень медленно и часто останавливаясь), но и немало страдали от самой дороги, которая, всегда очень грязная, в последнее время сильно обледенела. Надобно было принимать всевозможные предосторожности, чтоб не упасть. Младшая принцесса с маленьким великим князем и старшие императорские принцессы сидели все время в каретах. В 6 часов мы достигли наконец до монастыря после шествия, продолжавшегося с лишком два часа. Процессия была встречена перед монастырем всеми его монахами и духовенством, перед которыми несли на высоких шестах две иконы. На монастырском дворе тело сняли с колесницы, и полковники торжественно внесли его в церковь. Все факельщики выстроились в ряды на этом дворе, а унтер-офицеры стали перед церковью. Гроб поставлен был против алтаря на возвышении о 4 или 5 ступенях, после чего полковники опять сняли с него крышку. Затем духовенство приступило к обыкновенной похоронной церемонии с пением, каждением и молитвами, а по прошествии некоторого времени удалилось в царские двери. После того между алтарем и покойницей поставлен был небольшой налой, к которому подошел один молодой священнослужитель и начал говорить похоронную проповедь, продолжавшуюся почти целый час. По окончании ее духовенство вышло опять из царских дверей, и тут архиепископ Новгородский прочел отпущение (den Pasz), которое потом положил в гроб, но не в руку усопшей, как это обыкновенно делается. В заключение все духовные подошли к гробу и один за другим целовали руку покойницы; за ними обе огорченные принцессы взведены были на возвышение и в последний раз целовали руку своей матери. Они громко рыдали. После них подошла императрица и поцеловала покойную в рот. За нею подходили все дамы, а потом все мужчины, не исключая даже и певчих, и целовали умершей руку. После всех поцеловал ее император. Тогда, по непременному желанию покойной царицы, ей положен был на лицо портрет ее супруга, зашитый в белую обьярь, и гроб накрыли крышкою. Его снова поставили на носилки и отнесли с церемониею в часовню, которая хотя и готова уже в новом здании монастыря, но еще не освящена. Там перед алтарем его опустили в могилу. Из монастыря все присутствовавшие, уже без всякой процессии, отправились опять в дом покойной, куда были приглашены на обед. Император встал из-за стола уже в 11 часов и простился с герцогиней и принцессой Прасковией; после чего и его высочество последовал его примеру.