Дневник 1723 - 202

30-го. Так как уже несколько дней носился слух, что нынче начнется 8-дневный маскарад (См. Приложение.) в память заключенного в Нейштадте мира, и мы рано поутру видели несколько масок из группы императора, расхаживавших по улицам, да кроме того, по окончании богослужения в крепости палили из пушек, то его высочество отдал нам приказание также замаскироваться, хотя ни нам, ни кому бы то ни было не сообщили ни слова о маскараде. Здесь обо всем надобно осведомляться самому. Перед обедом, часов в 10, благополучно прибыл сюда наш граф Бонде, который 20 августа отплыл из Стокгольма в Ревель, а оттуда отправился в Петербург сухим путем через Нарву. Тотчас после обеда случайно проходил мимо нашего дома г. Ягужинский, и меня выслали спросить его, точно ли маскарад начнется в этот день. Я получил от него в ответ, что всем маскам, как скоро последуют в крепости три пушечных выстрела, назначено собираться по ту сторону реки у дома “Четырех Фрегатов”. Поэтому лишь только раздался сказанный сигнал (часов около 4), мы поспешили собраться в путь. Группа наша была распределена следующим образом: впереди ехали на верейке шесть музыкантов, одетых в костюмы римских музыкантов; за ними следовало наше судно, двойная 20-весельная шлюпка, которую мы особо для себя приспособили, устроив на ней посредине, над местами сидения, красную холщовую палатку, обитую широким серебряным галуном. Под этой палаткой, в средине, позади всех сидел его высочество, представляя римского полководца Сципиона Африканского, в великолепном парчовом римском костюме, кругом обложенном серебряными галунами, в каске с высоким пером, в римских сапогах и с предводительским жезлом в руке. Позади его стояли в римских же костюмах оба маленьких пажа Чернышев и Бредаль. Далее вперед по сторонам его высочества сидели оба наших римских сенатора — фон Альфельд и Негелейн. Затем на следующих четырех скамьях сидело на каждой по два рыцаря (Ritter) и по одному рабу или негру, который помещался между ними, а именно на первой, ближайшей к его высочеству, находились Измайлов и Плате с невольником или скованным негром — Цеге; на второй — граф Вахтмейстер и Штамке с негром — Тихом; на третьей — барон Вреде и Брюммер с Фрейем; на четвертой — Стенбок и я с негром Швингом. После того следовали 12 гребцов, по два на каждой скамье, также в римских костюмах и с большими перьями на касках. Из них шесть передних имели совершенно новые костюмы, мечи и деревянные высеребренные топоры и должны были всюду сопровождать нашу группу; на остальных же шести, обязанных всегда оставаться в шлюпке, когда мы выходили на берег, были старые, которые надевала прислуга наша во время последнего маскарада в Москве. На всех рыцарях и арапах были также наши старые московские костюмы. Наконец, позади возле кормчего (который тоже был одет по-римски, но от матросов отличался цветом своего пера) стоял мундшенк Кей в костюме погребщика (in einem Kellerhabit), а на переднем конце судна сидел гренадер, так что нас всех в шлюпке было до 30 человек. Но несмотря на то 12 гребцов подвигали ее вперед достаточно быстро. Позади нас шла еще верейка, в которой сидели 4 значконосца (Zeichentraeger) и фурьер, ходивший при наших процессиях перед матросами. Значконосцев представляли прапорщик Блех, прапорщик Реттенбург, камер-паж Геклау и Петерсен; первый из них носил копье, второй — щит, третий — изображение города (die Stadt), четвертый — орла. В процессиях они ходили за музыкантами, за которыми следовали 6 матросов с топорами, а затем уже должны были следовать его высочество и вся наша группа в том порядке, как мы помещались на шлюпке. По прибытии к “Четырем Фрегатам” мы отправились надлежащей процессией к кофейному Дому, где собралось уже большое общество. Когда император сделал там маскам смотр, их начали вызывать и расставлять по местам, которые они потом должны были занимать в шествии, при чем мы получили 45 нумер и попали между иностранными министрами и “беспокойной братией”, в числе которой находился и сам император, барабанивший вместе с генералом Бутурлиным и майором Мамоновым. За “беспокойной братией” следовали дамы, которые однако ж на сей раз были не так многочисленны, как в Москве и здесь два года тому назад. Сделав прогулку вокруг площади и пройдя мимо дома Сената (откуда императорские принцессы смотрели на маскарад из окна, а персидский посол с балкона), мы все сели на свои суда и разъезжали до тех пор, пока император не спустил старый знаменитый ботик с галиота (на котором его привезли) на воду, не поднял парусов и не поплыл на нем с Иваном Михайловичем (Головиным), контр-адмиралом Сенявиным и обер-цейхмейстером Отто. Все маски после того следовали за ними до крепости, где с ботика сперва сняли мачтовой парус и флаги, а потом сам он вытащен был из воды и (при 21-пушечном выстреле в крепости и Адмиралтействе) внесен солдатами во внутренность крепости. Там он будет храниться на вечные времена. Во время пушечной пальбы все участвовавшие в маскараде огласили воздух троекратным ура, которое начала провозглашать с своей барки императрица. По перенесении ботика император перешел на барку императрицы, и мы отправились через канал мимо императорского летнего дворца (в котором еще раз видели принцесс у окна) в сад Ивана Михайловича, где пробыли два часа, а потом до 12 часов катались по реке и смотрели на иллюминацию, которая была особенно эффектна со стороны воды. Она должна была возобновляться каждый вечер в продолжение всего маскарада.