3 декабря, среда. Провел семинар у студентов МГИМО, здесь положение тяжелое, потому что полтора часа приходится быть на сцене. Сам предмет зыбок, это не литературоведение и не секреты "как писать хорошо", это просто короткая попытка привить на уровне инстинкта хороший вкус. И еще -- мысль Руслана Киреева -- предостеречь от ошибок, которые сделал сам. В качестве домашнего задания студенты писали рецензии на "Мастера" во МХАТе на Тверском. Не было стадного и единого мнения, все написали очень по-разному, есть находки, уже определились лидеры.
Еще вчера стало известно, что комиссия, которая нас проверяет и, кажется, многое уже нашла, может прийти на кафедру сегодня. Из МГИМО, не заезжая домой, махнул в родной Институт. Приехал к трем, никого, конечно, пока не было. Правда, разгром был у соседей -- на зарубежной кафедре, где Елена Алимовна сгруппировала штаб по практике старшекурсников. Похоже, кое-что найденное комиссией здесь было существенным. Меня вообще удивляет, что так много не хватает бумаг, да и в целом стройного порядка чуть ли не двух параллельных подразделений, названных "учебной частью".
Приехал из МГИМО не только усталый, но и голодный. Встретил во дворе А. Варламова и увел его обедать. Алик и студентов, и свою клиентуру в маленьком зале -- кажется, к нему ходят обедать из каких-то близлежащих контор -- стал кормить много лучше. На этот раз были замечательный грибной суп-пюре и куриная печенка с гречкой. Во время обеда немножко поговорили, я сказал, что был против перехода в Минкульт, и объяснил почему. Рассказал также и о мотивах, естественно, как я их интерпретирую, которыми Б. Тарасов руководствовался, когда добивался этого перехода. У меня сложилось впечатление, что у Варламова относительно этих мотивов другое представление. Но, дескать, ведь именно Минобр объявил вуз неэффективным! На эту реплику ответил уже своей: нужен был особый талант, чтобы вполне благополучный вуз довести до такого состояния.
Сегодня же поругался с А.Н. Ужанковым. Желая блистать своей деятельностью, он прислал нам традиционную минобразовскую форму для отчета по научной и научно-методической работе. Ну, с горем пополам я впишу что-то во все графы, еще впишет С.П., у которого этого много, но что будут вписывать Михайлов и Агаев? Спор был обострен тем, что на прошлом заседании кафедры в присутствии ректора мы в целом договорились о другой, как и положено в Минкульте для творческого вуза, форме отчетности. Но тогда Ужанков на кафедру не пришел и этого не слышал.
Ругань произошла в коридоре, встретились на противоположных курсах. Ужанков: вы должны отчитываться и подтверждать свои докторские звания. Я: мы преподаем в этом Институте, не потому что мы доктора, а потому что мы выдающиеся для страны писатели. После ругани я позвонил в Щепкинское училище: а как отчитываются их профессора, народные артисты? Они отчитываются своими ролями в театрах и кино. Кстати, -- и это немаловажно -- никаких проректоров по науке в училище нет.
Дома застал большое письмо от Анатолия Ливри и статью Рене Герра, которая или уже напечатана, или будет напечатана. Все читаю, клановая склока, за которой и тонкости идеологии. В письме Анатолий в том числе пишет: "Жаль, что ты отмалчиваешься по этому поводу в СМИ. Все эти бурундуки (прости, Толя, фамилии я все-таки убираю. -- С. Н.) ненавидят меня так же, как и тебя. Меня больше, так как жизнь ластится ко мне, она стирает этих "первых секретарей горисполкома и комсоргов постсоветской эпохи". Раз вступив в контакт со мной, они выпотрошились самопроизвольно".
Вот и мой короткий ответ: "Дорогой Анатолий, рад твоему, как всегда, письму. Естественно, радуюсь и той поддержке, которую тебе в твоей нелегкой борьбе оказывает господин Герра. Он молодец и человек бесстрашный. Но у него каждый раз есть информационный повод, и он в теме этой борьбы. Я, честно говоря, по своей необразованности вне этой темы. Я понимаю и люблю твою литературу, всегда готов поддержать все, что ты как художник делаешь, я понимаю и ту волну раздражений, которую ты поднял своим фактом литературного существования. Все видят в тебе очень сильного конкурента. Я ведь практически встречаюсь с тем же самым отношением к себе. Меня замалчивают, не любят, я раздражаю. Я не люблю ваших славистов, переехавших часто из московских кухонь. Они по-прежнему делят литературу на свою, аэропортовскую, и остальную, им всегда чужую, она поднимают на щит и переводят опять-таки своих, возможно, они им ближе. Как правило, авторов без языка и с упрощенным синтаксисом и лексикой. Но как я могу вступить в твою борьбу без собственного знания, без чтения на языке, только с твоих подсказок? Я делаю то, что я могу. Кое-что из того, что до меня доходит, я фиксирую в своем Дневнике -- а это документ, по которому, возможно, будут судить всех нас. (Это не мое мнение, это мнение, много раз уже публично высказанное.) Имена, подобные тем, которые ты называешь, водятся и у нас. Возможно, наши помельче, пожиже, но они такие же. Я почти безошибочно могу проверять национальность приглашенных литераторов по двум дамам, которые ведут с ними интервью на одной из популярнейших радиостанций. Рано или поздно сгинут они все в пылу собственной борьбы, а мы, я надеюсь, выплывем. С.Н.".
Расцвел цветок на кустике орхидеи, который мне лет пять назад подарила моя ученица Катя Писарева. Теперь, правда, таких кустиков в прозрачных пластмассовых или стеклянных горшках у меня на подоконнике шесть или семь. Обычно орхидея расцветает на мой день рождения. Дай бог, этот цветок тоже продержится.
Свободное копирование
