30 июля, понедельник. Вспомним вечного Пушкина: "Достигли, наконец, и мы ворот Мадрида". Туризм дело нелегкое, спал как убитый, а проснувшись, обнаружил, что ночевали мы в том же отеле, что и в прошлом году. Это напротив, но уже другого вокзала в центре города. Я хорошо этот вокзал помню, в прошлом году мы искали там какую-нибудь хорошую и сытную еду. Здесь вокзал, как наш "Капитолий" на Юго-Западе Москвы: и "Ашан" и магазины, и игровой центр и даже фитнес. От гостиницы буквально с крыльца виден королевский дворец, а из окна с нашего пятого или шестого этажа -- зеленые парки, какая-то речка вдалеке и, как на некоторых картинах Гойи, зелено-голубые горизонты окраин.
Самое занятное -- завтрак в этом, видимо принадлежащем туристической фирме, отеле. Очень большой зал в подвале, здесь утром одновременно заправляется пара сотен туристов. Все, конечно, без особых разносолов, подчиняясь требованиям пролетарского туризма, но есть почти все, к чему человек привык дома. И сосиски, и сыр, и какой-то сок, и творог, и нарезанные фрукты, и яичница, и яйца "вкрутую". Огромная столовая с массой, в основном, пожилых людей, которым надо бы питаться по-другому, полегче. А может быть, пора и дома сидеть?
Ну, что, сегодня уже другой, чем прошлый раз Мадрид, так сказать, проездом. Вперед, в Португалию, как раньше говорили, на окраину Европы! Едем по самому центру, я не успеваю крутить головой: фонтаны, высотки средней величины, широкие улицы, еще сохранившиеся дворцы знати, в которых ныне -- знак времени -- банки. Город напряжен, как после бомбежки. Вчера должен был состояться футбольный матч. В поезде, когда ехали, половина пассажиров что-то слушала и комментировала. Кажется, это был полуфинал на первенство мира между Германией и Испанией. Старая "Барса", оказывается, победила. Только мой крепкий сон в гостинице сгладил шум от всенародного ликования. Вокруг некоторых фонтанов еще неубранные со вчерашнего вечера полицейские заграждения. Во всем мире настоящий болельщик обязательно залезет в фонтан во славу своей любимой команды!
Я в Мадриде уже третий раз и давно заметил, что каждый гид имеет свое представление, что надо показывать туристу. Наш новый гид (наконец-то нам его показали) немолодой, неплохо говорящий по-русски испанец, кажется, он реэмигрант, воспитывался в Советском Союзе, решил, что нам необходимо показать огромный монумент, посвященный Сервантесу и Дон Кихоту. Мы, конечно, рассчитывали, что ранним утром у памятника мы окажемся одни в возвышенной атмосфере культуры и преклонения перед литературой, но все оказалось живее и интереснее, нас встречала жизнь. Со ступенек монумента неразлучных героев классики, стоящего в небольшом сквере, поднялась такая колоритная молодая пара, что, кажется, я их запомнил на всю жизнь. Он и она, в рваных джинсах, растрепанные и, как говорят у нас, в жопу пьяные. Но милые и доброжелательные, в пластиковых бутылках, которые были у них в руках, еще булькало, обещая продолжение банкета. На всякий случай попросили у нас денег. Сколько же они за ночь выпили за победу своей команды! Но и сквер был тоже изумительно хорош, казалось, вчера через него прошло целое войско и каждый боец оставил после себя пластмассовую бутылку, окурок или пластмассовый пакет. Наша милая пара, видимо проведшая здесь ночь, это были последние бойцы армии. Взглядом прошлого хозяйственника я прикинул, что для вывоза всего этого пластикового мусора понадобится не иначе, чем грузовой КАМАЗ.
Ах, как хотелось бы здесь в тени поваляться на пока пустых лавках и, лежа, изредка прикладываясь к хорошо темперированной бутылке, побеседовать с каменными Санчо и его долговязым хозяином. Господи, в этот момент судорожно думал я, мысленно листая замечательный подарочный том "Дон Кихота", доставшийся мне с юбилея "Российской газеты", с чего начать? Я же в Испании, которая немыслима (как Россия без Пушкина и пшенной каши) без Сервантеса, Дон Кихота и Санчо Пансы. С доблестного начала романа, где автор, еще не представляя себя классиком, обращается к некому, наверняка придуманному вельможе, герцогу Бехарскому и среди прочего ставит актуальный и ныне и для испанской, и для современной русской литературы вопрос: а судьи кто?
Ввиду того, что Вы, Ваша Светлость, принадлежа к числу вельмож, столь склонных поощрять изящные искусства, оказываете радушный прием всякого рода книгам, наипаче же таким, которые по своему благородству не унижаются до своекорыстного угождения черни, положил я выдать в свет Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского под защитой достославного имени Вашей Светлости и ныне, с тою почтительностью, какую внушает мне Ваше величие, молю Вас принять его под милостивое свое покровительство, дабы, хотя и лишенный драгоценных украшений и учености, обычно составляющих убранства произведений, выходящих из-под пера людей просвещенных, дерзнул он под сенью Вашей Светлости бесстрашно предстать на суд тех, кто, выходя за пределы собственного невежества, имеет обыкновение при разборе чужих трудов выносить не столько справедливый, сколько суровый приговор, -- Вы же, Ваша Светлость, вперив очи мудрости своей в мои благие намерения, надеюсь, не отвергнете столь слабого изъявления нижайшей моей преданности.
Какова фраза!
Или мне все-таки начать с научного неслабого комментария московского профессора, которым предуведомлен подарочный том романа? Здесь я тоже не могу промолчать, потому что согласен с маститым профессором.
"Над Дон Кихотом, разумеется, смеялись", -- размышляет Достоевский в заметке "Меттернихи Дон Кихоты" (1877), посвященной вопросам русской внешней политики, отношениям России с европейским миром. Но образ героя Сервантеса и здесь не оставляет писателя: Дон Кихоту он уподобляет Россию. Но Россия для неба -- не просто Дон Кихот, а Рыцарь, не забывающий о том, что он и "Алонсо Кихано Добрый", человек благоразумный и даже по-своему "хитрый": "Теперь, кажется, уже исполнились сроки, и Дон Кихот начал уже не смешить, а пугать... Он несомненно осмыслил свое положение в Европе и не пойдет уже сражаться с мельницами. Но зато он остался верным рыцарем. А это-то всего для них и ужаснее".
Семь лет спустя в знаменитой речи о Пушкине Достоевский вспомнит о перекликающейся с "Дон Кихотом" пушкинский балладе "Жил на свете рыцарь бедный", особо отмечая в русском гении дар "всемирной отзывчивости". Умение "снимать противоречия, извинять и примирять различия", "братское стремление к воссоединению людей": эти свойства русского характера, воплотившиеся, по мысли Достоевского, в Пушкине, -- залог великого будущего России. Те же идеалы заключены и в романе Сервантеса, который имеет смысл вслед за Достоевским заново прочитать русским людям".
Цитирование -- это, конечно, уже дома, вставные новеллы, подчеркивающие ученость автора, а пока осматриваем монументальную бронзу, с ужасом оглядываем футбольный мусор и сердечно прощаемся с молодой парой. Им еще можно понежиться в густой тени листвы и истории, а нам -- в знойную Ламанчу. Туризм это непрекращающаяся работа -- что у нас там по плану дальше?
Я уже в третий раз еду в Толедо. Ассоциации все те же, укорененные, привычные. Древняя столица испанских королей, Алькасар, королевский дворец, разбитый артиллерией во время Гражданской войны и снова восстановленный. А по дороге буду опять в сухом до ломкости воздухе ловить так и неуловимые признаки выжженной Ламанчи. Пока как последний привет Мадрида -- огромный стадион Марраканы. Я разглядывал этот стадион, как огромное доисторическое чудовище. Какие крики восторгов и гнева вылетают порой из этого бетонного чрева! Про сухую и пыльную Ламанчу многого в "Дон Кихоте" не прочтешь. Из окна кондиционированного автобуса даже Ламанча своими роскошными дорогами вызывает зависть.
Процедура знакомства с Толедо хорошо известна. Город появляется на пространстве бронзовеющей от перегрева долины как детский сон. Дрожание в раскаленном воздухе башен, куполов и старинных стен сейчас возьмет и исчезнет. Так же, но это уже у нас, в России, медленно и зыбко Суздаль появляется среди хлебных полей. Но вот рисунок становится все отчетливее, купола круче, а башни и стены мощнее. Толедо, как зуб в старой челюсти, вырос на скале каменистой равнины, которую пересекает река. Но сначала вид сверху. Путник со своей котомкой медленно подходит к мерцающим вдали куполам, но вдруг...
Автобус вдруг, подставляя свой незащищенный бок артиллерийскому залпу с городской стены, поворачивает и мчится куда-то влево. Город то снова возникает, то пропадает, и тут справа, по ходу, как выпущенный из клетки львенок, начинает бушевать в каменных берегах река. Со смотровой площадки город как на ладони. Сколько историй, легенд, героических мифов и гражданских разочарований сгрудилось на этой тесно застроенной скале. Я, как всегда, начинаю вспоминать о большом бинокле, который кому-то отдал то ли для посещения театра, то ли для разглядывания горгулий на соборе Парижской Богоматери. Бинокль к хозяину не вернулся. Придется обходиться и щурить близорукие взоры. На этот раз у нас в программе и посещение кафедрального собора, купол которого возвышается над лесом колоколен и башен. Идеология растаяла как дым перед лицом реальностей. Стены города стоят как раз над рекой. Поток довольно буйный, намытая рекой полосочка берега невероятно узка, щетинится зеленая травка. Я невольно представил себе далекие времена и задумался, а где, интересно, местные женщины полоскали белье? Я уже второй раз вижу с одного высокого берега другой, со стоящим на нем древним, вошедшим в историю и мировые мифы городом. Делаю необыкновенные психологические усилия, чтобы по возможности всю картину вбить себе в память, но твердо знаю: останется немного, может быть купол, который я так и не разглядел без бинокля, желтоватые мощные стены реставрированного Алькасара, в котором сейчас военное училище. Это вроде того, что у нас -- кремлевские курсанты? И еще я нашел шпиль колокольни церкви Санта-Томе, в которой находится знаменитая картина Гойи "Похороны графа Оргаса", -- картину и маленький храм я видел еще в прошлый раз. Еще, конечно, запомнится вся в движении река с узкой полоской берега. Последний взгляд -- пора в автобус, впечатления нормированы и заранее оплачены, надо не потерять.
У каждого гида свои тайные расчеты, прошлый раз мы довольно бойко поднялись наверх на специальном эскалаторе. Автобус ушел и будет через пару часов ждать нас на другой стороне города, а нам почему-то надо подниматься по крутому съезду пешком. Но любопытному интересно все. Навстречу паломникам с фотоаппаратами падают средневековые дома и домики с окнами, закрытыми ставнями, и балкончиками -- "ножку дивную продень". Наконец -- кажется, что я напрасно пишу это слово, потом объясню, -- мы достигаем небольшой почти треугольной площади. Балкончики, решетки, горшки с цветами, кажется, в середине фонтан, по краям торгуют мороженым. Чарующий под навесами и деревьями, вросшими в скалу, полдень. Расчетливо, как кот, слизываю подтекающий стаканчик восхитительного мороженого, а в это время гид рассказывает, что на этой площади в средние века не только проходили городские торжества, но иногда, чтобы повеселить горожан, инквизиция жгла какую-нибудь ведьму или последователя дьявола. Без каких либо аллюзий вспоминаю, что в городе есть пара еврейских синагог, остаток сомнительных финансовых привилегий -- только евреи в христианском мире могли давать деньги в рост, а деньги были нужны всегда.
Стаканчик облизан и отброшен в урну, и тут появляется -- облюбованный нашим гидом на этой старинной площади магазин сувениров. Это нам кажется, что нас привели на старинную площадь, нас подвели к сувенирам. Как за годы, что я здесь не был, выросли обороты, и как расширился туристский бизнес. Но как все помельчало, таких огромных в позолоте и инкрустации ножниц, для резки бумаги, на прилавке уже нет. Еще с первого, советского визита в этот город у меня на письменном столе лежат такие "парадные" ножницы. Так приятно изображать из себя "писателя". Есть, конечно, и здесь ножницы, тоже в золоте, но небольшие, пожиже. Зато изобилие колечек, цепочек и того блеска, который интересен только на прилавке, а уже дома начинает томиться в самых пыльных коробочках на туалетном столике. Меня все это, как и обычно, раздражает, но я держусь, и с толпою медленно двигаюсь вдоль прилавка, пока буквально не натыкаюсь на небольшого фарфорового, чуть меньше локтя в высоту, Дон Кихота. Если всю жизнь собираешь фарфоровые фигурки, изображающие персонажей литературы, то как не обрадоваться такой встрече. Он несколько пыльноватый, литература, кажется, не в чести и в испанском магазине. Я плачу евро, долго ищут коробку, смахивают с нее пыль, теперь мы будем путешествовать всю дорогу вместе.
Все уже позади -- огромный, самый большой и самый главный в Испании католический собор -- это основной объект экскурсии, дальше все под горку, узкие улочки, магазинчики, стены монастырей, стены старых дворцов, кованые решетки, массивные, -- словно крепостные -- ворота особняков. Жарко, но обычные литературоведческие фантазии в шальной голове бродят. Как же в таких каменных ловушках томилась феодальная молодежь! Но вот уже крохотный город весь пройден, пологий спуск к реке, через которую каменный и массивный перекинут мост, -- окна нашего автобуса блестят напротив. Теперь прямая дорога на запад, впереди еще один испанский городок с античной -- сужу по путеводителю -- подкладкой и впереди Португалия. Дон Кихот в коробке на багажной полке, лежит под самым кондиционером.
Надо бы о пейзаже, но в эпоху телевидения, когда каждый себе режиссер, о пейзаже говорить трудно. Пожалуй, он даже нов, расхожую цитатку для сравнения я уже приготовил.
"Тут глазам их открылось не то тридцать, не то сорок ветряных мельниц, стоявших среди поля, и как скоро увидел их Дон Кихот, то обратился к своему оруженосцу с такими словами:
Судьба руководит нами как нельзя лучше. Посмотри, друг Санчо Панса: вон там виднеются тридцать, если не больше, чудовищных великанов, -- я намерен вступить с ними в бой и перебить их всех до единого, трофеи же, которые нам достанутся, явятся основою нашего благосостояния. Это война справедливая: стереть дурное семя с лица земли -- значит верой и правдой послужить богу".
Вместо мельниц, правда, как и в Италии, и в Германии, и на Сицилии, пейзаж одухотворяют огромные ветряки -- три лопасти пропеллера на огромной бетонной подставке. Это все нормы Евросоюза. Кажется, ветряная энергетика уже играет существенную роль в общем балансе. Почему они могут, а мы нет? Здесь, конечно, много вопросов, опять обращенных скорее в сторону собственного отечества. А что с нами станет, когда закончится газ? И не очень ли мы разбрасываемся природными богатствами, буравя родную землю газопроводами? Ровная, будто проложенная вчера дорога, ровный пейзаж, скорее степной, нежели каменистый. Где кучи мусора и горы ржавого железа, так удачно аккомпанирующие нашему русскому пути? Вот что значит мало земли, которая вся уже поделена. Трава, конечно, уже посерела и пожелтела. Огромная равнина с редко стоящими не очень высокими кряжистыми деревьями -- это пробковые дубы. В принципе почти любую европейскую страну можно пересечь за день пути.
Но день еще в зените, а перед нами уже следующий пункт программы -- город Мерида.
С юности я помню очень милую песенку, которая пела певица, эмигрировавшая потом в Америку или Канаду. Главная стихотворная строка там, собственно и сделавшая всю песню, -- "Долго будет Карелия сниться". Здесь у меня образовался даже какой-то жизненный штамп, и многие мои впечатления пошли под этикеткой -- "будет сниться!" Будет сниться эта провинциальная Мерида, мост через реку, построенный еще римлянами, вид через реку, колонны и храмы уже давно сгинувшей цивилизации. Сгинувшей, но не пропавшей. Мне всегда казалось, что от греческой и римской эпохи остались лишь осколки, по которым я учился все это любить еще в детстве, в музее им. Пушкина. Оказалось, что это не совсем так. Даже древний Рим, казалось бы, затертый средневековьем с его христианскими постройками и соборами, еще до недавнего времени существовал почти в целостности, если бы Муссолини не проложил по центру Рима дорогу, по которой могли бы идти его легионеры фашизма. Сколько же тогда полетело! Это уже с возрастом я стал понимать, что эти остатки крепко вжились в тело Европы, и всегда будут будоражить нашу память. Мы ведь всегда думали, в соответствии с учебниками истории, что римский мир -- это Италия, но это еще и обширная Римская империя. Между прочим, первый император, римский диктатор Сулла, был из Испании. Как же живучи эти старые камни, провинциальная Мерида теперь еще долго будет показывать мне волшебные сны.
Мерида -- последняя ночевка в Испании, завтра смена флага.
Свободное копирование
