25 октября, вторник. Собственно два дня подряд я болел, т.е. простудился, пил "Фервекс" вечером, а в первой половине дня ездил по экскурсиям. Во мне живет удивительная страсть к новым узнаваниям. Простудили меня наши молодайки на занятиях: им стало жарко. А я как раз сидел напротив открытой в коридор двери, просквозило. В этом отношении позавидовал БНТ, который как-то на собеседовании в Институте, в круглом зале, раз пять вставал и закрывал окно, если кто-нибудь его ненароком распахивал. Хотя было лето, но поддувало холодным сквознячком. Девчонки открыли окно, я чувствовал, что меня продует, но постеснялся демонстративно закрыть. Тарасова мы здесь вспоминаем нередко. Но, кстати, с этого бы надо начать, спал плохо, а в середине ночи проснулся и подумал, так мало осталось, а ты все думаешь и занимаешься пустяками, Дневниками, сведением счетов, мыслями о публицистике.
Утром получили нового преподавателя и совершенно экзотический для нас, гуманитариев, предмет. Продекламирую: "Разработка виртуальных измерительных приборов и систем в среде программирования LabVIEM". Специалистам-техникам это, конечно, интересно. Но здесь мы опять сталкиваемся с системой высшего образования, которая гребет всех подряд -- если написано, то повышай квалификацию. Промучившись за непонятным занятием три часа до обеда, мы решили дальше повышать свою квалификацию по собственной программе. Сначала музей Горького, а потом
Е. Баратынского. Здесь необходимо похвалить Казань -- много мемориальных досок и своим татарам, и своим русским. О памятниках Шаляпину и Ленину я уже писал, но есть еще памятник Бутлерову, прекрасный бюст Лобачевского, мемориальные доски Мусы Джалиля, Качалова, над пекарней, в которой работал двадцатилетний Горький, тоже висит мемориальная доска.
Здесь же располагается и музей Горького, кстати, на улице Горького, одной из центральных улиц города. Очень неплохая, не без вкуса сделанная экспозиция на втором этаже. Это уже пятый или даже шестой горьковский музей, в котором я побывал. Наиболее любопытное в экспозиции связано с эпизодом, когда 20-летний Пешков пытался застрелиться. Газетная заметка, медицинское заключение, внутренняя переписка властей. На втором этаже расположен и зал с экспозицией, посвященной Шаляпину, -- дружили. Шаляпин, кстати, работал писцом чуть ли не в соседнем здании. После осмотра стали спрашивать: а где же легендарная пекарня? Оказалось, что "пекарня" и два этажа музея закрыты, "там все подперто, и мы туда посетителей не водим". За разрешением "посетить" пошел к директору -- это еще нестарая женщина, с немецким отчеством, без долгих препирательств разрешила для нас эту половину открыть. Мы прошли по двум залам, с подпертыми крепкими деревянными конструкциями потолками. Все время приходилось нагибаться и чуть ли не проползать, и так до лестницы, ведущей теперь в подвал. Здесь и располагалась пекарня. Под низким сводом топили печь, стоял ларь для муки, бак, в котором нагревалась вода, стол, на котором разделывалось тесто. Окна выходили прямо на тротуар. Ощущение, что все это я уже видел. Не в кино ли?
Потом директор музея рассказала нам о бедственном положении. Музей подчиняется местному министерству культуры. Естественно, здесь денег на реставрацию найти не могут. Городским властям республиканский музей тоже брать на ремонт не хочется. Пишут письма президенту. Дело это бессмысленное. Здесь еще коллизия, до боли знакомая и мне. Без документации на реконструкцию средств на ремонт не выделят, а на проект денег, естественно, музей найти не может.
Следующий музей -- это музей Баратынского. Это тоже очень интересно, потому что 20 лет назад он возник из школьного музея и школьного собирательства. Дом тоже в страшном состоянии, экспозиция пока располагается во флигеле. Но работы ведутся, раньше флигель был разбит на коммунальные квартирки. О реставрации работники музея говорят с энтузиазмом. Но чтобы все привести в порядок, нужно, наверное, лет двадцать. Пока окна деревянного дома, выходящие на улицу Горького, заклеены бессмысленными афишами старых эстрадных представлений. Но я ведь всегда и везде найду свое. В витрине -- документы расстрельного дела последнего владельца усадьбы -- внука Баратынского, бывшего предводителя дворянства. Под резолюцией "расстрелять" две ясные подписи: Лацис, наверняка, латыш и Рудов -- подпись, очень похожая на псевдоним. Чужих не жалко.
Свободное копирование
