6 октября, четверг. Когда чуть "химичишь" и в Дневнике день вчерашний выдаешь за день сегодняшний, сразу пропадает нерв. Искренность и следование за временем -- необходимое условие в работе писателя. Лучше, чем в жизни, не придумаешь, хотя сам я говорю своим ребятам: не копируйте жизнь, а смело ее претворяйте.
День начался с того, что утром пришел с работы Саша и принес газеты. Писал ли я, что еще почти год назад на смену Вите я запустил к себе в квартиру жильца? На нем уборка, машина, компьютеры, стиральная и посудомоечная машина, некоторые секретарские дела, обязанность не водить в дом девок, а встречаться с ними на стороне. Саша работает где-то в МЧС и учится на журналистике. На мне -- комната, где он устроился, и кормежка. Итак, Саша принес "Литературку".
Вчерашний день -- надо было поехать на конференцию, которую проводит Федоров, -- сорвали землемеры, сегодняшний -- надо было встретиться с Александром Федотовичем Киселевым, директором "Дрофы", но ставят глушитель на мою машину, и мне надо сегодня утром купить какие-то два болта и привезти в Институт. С утра раздражение неимоверное. Новая моя работа о Вале стоит, Дневники не двигаются, вдобавок ко всему уже несколько месяцев как ушла -- а могли бы и оставить, чтобы приезжала, хоть пару раз в месяц -- Екатерина Яковлевна, значит, некому продиктовать марбургский доклад. Знаю, что надо взять себя в руки. Покойная Валя всегда мне об этом говорила: всего не переделаешь, расслабься.
Именно с этой терапевтической целью взялся за "Литературку". Удачный номер или нет, определяют одна или две статьи. А в этом номере уж наверняка две великолепных статьи: интервью Юры Беликова с Виктором Топоровым, которого я уже не один раз цитировал у себя в Дневниках, и прелестная статья Марины Кудимовой о встрече наших писателей с премьер-министром. Я обычно цитирую лишь то, что совпадает с моими неоформленными мыслями, а вот какой-то автор это самое формулирует лучше и отчетливее меня. Итак, сначала Виктор Топоров о литературном процессе. Своих "противников" по критическому цеху Топоров кличет "...литературными аферистами. Это касается в значительной степени всего нашего литературного истеблишмента. В том числе -- моего поколения и нескольких последующих. Я видел, как они складывались, наблюдал, на что люди идут. Тот же Чупринин и его зам Наталья Иванова. Вся их работа в журнале "Знамя" построена на том, чтобы они почаще ездили за рубеж на халяву. Ну и получали гранты и всякое такое. Страдает от этого дело или нет? Скажем, на уровне 1997--2003 годов я выделял журнал "Знамя" как бесспорно лучший. Но в 2003--2006 годах, по моим представлениям, лучшим стал "Новый мир". Потом его главный редактор Андрей Василевский сошёл с ума -- вообразил себя поэтом и сдал журнал одесской поэтической школе..."
Прошлую литературу, ее этажи характеризует так: "Если речь о литературе, в советское время у нас их было три. Иерархия официальной литературы. Затем -- иерархия не то чтобы подполья, но второй литературной действительности. И было такое счастливое поле писателей, которых печатали, они пользовались всеми благами полуноменклатуры, но которые вместе с тем снискали уважение и любовь интеллигенции. Такие, как Василий Аксёнов и Юрий Трифонов. Иногда они уезжали в эмиграцию, чем дальше, тем больше, но вообще-то им неплохо жилось и здесь. И вдруг все эти иерархии рухнули. Писатели обнищали. В этот момент одной из форм спасения писателей у нас в стране стали литературные премии. На нашу землю пришёл Букер. С колоссальными деньгами. И эта премия перевернула наше сознание. Все стали мгновенно сочинять романы, потому что премия давалась только за русский роман. Люди брали рассказы, соединяли их какими-то сюжетными склейками и героями и всё это называли гордо: роман! Или: "А я написал маленький рассказ, но всё равно он такой глубокий, что можно сравнить с романом". И действительно: вторую Букеровскую премию в России получил Владимир Маканин за небольшой текст "Стол, покрытый сукном и с графином посередине"".
О премиальном процессе: "Да, вокруг Букера начали образовываться какие-то партии, стало понятно, что голоса можно купить. Если не за деньги, то -- по бартеру. Можно лоббировать интересы одного писателя и искусственно гасить другого. Это произошло буквально в первый же год существования премии, когда председателем жюри была Алла Латынина, всеми уважаемая, но с одним недостатком -- она люто ненавидела Людмилу Петрушевскую. У Петрушевской в тот год шёл, собственно, её единственный роман "Время ночь", который, безусловно, заслуживал Букеровской премии и вообще был лучшим. Можно было дать в тот же год Букера роману Фридриха Горенштейна "Псалом". Горенштейн -- великий писатель, но у нас, к сожалению, не очень хорошо известный, в основном в силу черт своего характера -- он был очень малоконтактным человеком. Но, поскольку его тоже все ненавидели, Горенштейн не получил Букера. А получил некто Харитонов за роман... Вот уж и названия не помню. Потом все забыли, за какой роман ему присудили премию и что это за писатель".
Об очереди за деньгами: "Несправедливость -- это закон премий. Но несправедливость и нечестность -- разные вещи. Я борюсь с нечестностью. А несправедливость, она неизбежна. Когда сговорились одного не пускать, а другого пустить, -- это нечестность. В этом году "Большую книгу" потряс скандал. Он был связан с тем, что о махинациях внутри премии впервые заговорили вслух два участника шорт-листа: Олег Павлов и Борис Евсеев. "Нам явно давали понять, -- сказали они, -- что мы ничего не выиграем. Наши рукописи терялись..." Премия содрогнулась, но, судя по её шорт-листу нового года, коррупция там продолжается. И, видимо, в этом году премию получат Ольга Славникова, Алексей Слаповский и Владимир Сорокин в том или ином порядке. Вы же понимаете, если призовой фонд премии -- 250 тысяч долларов, это означает, что в год на неё тратится минимум миллион баксов".
Теперь статья Марины Кудимовой, посвященная встрече Путина с нашими писателями. Ее можно было наблюдать по телевидению, и уже тогда она вызывала и улыбки, и недоумение. Марина очень точно сформулировала все то, что невольно возникало в сознании зрителей. У людей, занимающихся литературой, вопросов и занятных ассоциаций, естественно, возникало больше.
"Множество раз мы выказывали изумление составом участников подобных сборищ. Но на сей раз организаторы встречи превзошли самих себя! Можно, конечно, предположить, что премьеру было любопытно увидеть Маринину, Донцову и Устинову "в одном флаконе".
Качество собравшихся персонажей соответствовало и их высказываниям: "Следует признать, что В. Путин подготовился к встрече не просто лучше своих собеседников, но переиграл их по всем протокольным и выходящим за рамки протокола статьям".
О привычке медийных персонажей тянуть одеяло на себя: "Один М. Веллер говорил двадцать (!) минут, съев половину отведённого времени. О чём? О том, что у него есть мечта "собрать всё Правительство и часа на два прочитать лекцию о том, как всё устроено и что надо делать"".
О поразительном качестве высказываний. Женский вариант: "Какую "истину" и с какой улыбкой способна говорить "царям" Т. Устинова (ну характер улыбки как раз самоочевиден: см. заставку к сериалу "Обмани меня")? Что надо менять "систему чтения в школе"? Это Путин уже не раз слышал от учителей и библиотекарей".
Мужское разнообразие: "Зачем А. Баконин (певец бандитского Петербурга А. Константинов) поведал о том, что хотел купить сыну танк (игрушечный, но служба безопасности, наверное, напряглась)? С чего Р. Злотников принялся поучать премьера, что армия -- это "серьёзная социальная машина", где, оказывается, контингент должен не совершенствовать боевую подготовку, а читать (разумеется, книги Злотникова)".
О тонкостях русского слова и русской речи: "А каким образом прикажете перевести на общедоступный русский следующий перл знатока тёлок Минаева: "Людей нужно жёстко карать, потому что писатели проживут, а вот то, что мы для них будем писать, мы не можем придумать"(?!)".
О женских амбициях инженерш человеческого духа: "Откровенно кокетничающие тиражные дамы постбальзаковского возраста были неподражаемы. Как они изящно встрепенулись, когда премьер назвал их продукцию "лёгким чтивом"! Сколько назиданий ему прочли!"
О существенном, хотя и напрасно Марина Кудимова не привела ни вопросов Прилепина, ни ответов Путина. И тому, и другому я мысленно, пока сидел у телевизора, аплодировал. "Все СМИ растиражировали ответ премьера и вместе с ним, естественно, вопрос Прилепина. За что боролись... В камеры и микрофоны Захар откровенничал, что после предыдущей встречи чиновника, внёсшего его имя в список приглашённых, будто бы с треском уволили".
Еще один взгляд на экран. Чем сердце успокоилось. Здесь же отметим качество этого, написанного не без обжигающей иронии текста: "На телевизионной картинке дело выглядело ещё веселее: сытые, дорого и продуманно одетые, абсолютно благополучные и медийно опознаваемые персонажи пришли потусоваться с самым популярным политическим деятелем современности. Дамы мило щебечут, мужчины брутально набычиваются".
Ах, как меняет жизнь веселое душе подъёмное чтение. Уже утром быстро сходил в "Автомагазин" на проспекте Вернадского, отменил встречу в "Дрофе", позвонил шоферу Геннадию -- машина готова, и поскакал в Институт. Вечером даже написал страничку в своем мемуаре. В Институте на выходе встретил Сережу Казначеева, поговорили с ним о собрании коллектива. Очень у него интересная реакция на происходящие события: если Путину и Медведеву можно, то почему нельзя нашим... Тут же установил одну интересную закономерность: на собрании не было ни многих наших мастеров, ни многих наших преподавателей. Преподаватели в это время читали лекции и вели семинары, а многие мастера просто не знали -- очень талантливо объявление о собрании было повешено на входной в Институт двери не во вторник, когда все мастера, а они народ говорливый, были в Институте, а только в среду. Ну все, почти как на Красненькой речке. Зато библиотека и хозчасть были в полном составе.
Свободное копирование
