29 сентября, четверг. Утром опять читал Фрейда, уже о Леонардо да Винчи, опять много интересного, хотя в своих толкованиях классик психоанализа очень субъективен, но все равно гений. Кроме того, что, видимо, прекрасный клиницист, но еще и усидчивый, терпеливый человек -- столько написал. Кстати, любопытно, что наши современные вожди ни одной книжки самостоятельно так и не написали, в лучшем случае что-то наговорили. Но -- к Фрейду. Вот цитата, связанная с дневниками Леонардо. Для того чтобы что-то написать, надо еще многое и прочесть. Естественно, цитирую по работе венского психоаналитика. Кстати, очень хвалит своего приятеля, тоже венца и тоже еврея и, между прочим, одного из любимых писателей моей юности Стефана Цвейга. Но вот отрывок, привожу его -- это о дневниках:
"Леонардо вел дневник; своим мелким, справа налево направленным почерком он делал записи, предназначенные только для него. В этом дневнике он обращается к себе, что примечательно, на "ты": "Учись у маэстро Лука умножению корней". "Позволь показать тебе квадратуру круга мастера д'Абакко ". Или по поводу одного путешествия: "Из-за своих дел по саду я пошел в Милан... Вели взять две дорожных сумки. Вели показать тебе токарный станок Больтрафио и обработать на нем камень. -- Оставь книгу для маэстро Андреа иль Тодеско". Или вставка совершенно иного рода: "Ты должен в своем сочинении показать, что земля -- это звезда, подобная луне или вроде того, и тем доказать благородство нашего мира".
В этом дневнике, который, впрочем, как дневники других смертных, часто касается важнейших событий дня только в нескольких словах или совершенно их замалчивает, встречается несколько записей, за свою странность цитируемых всеми биографами Леонардо. Это записи о мелких расходах мастера, столь педантично точные, словно вышли из-под пера мелочно строгого и бережливого отца семейства, тогда как отсутствуют пометки об использовании более крупных сумм, и это говорит только о том, как художник понимал содержание дома. Одна из записей касается нового плаща, купленного ученику Андреа Салаино:
Серебряной парчи -- 15 лир 4 сольди,
Алого бархата на отделку -- 9 сольди,
Шнурков -- 9 сольди,
Пуговиц -- 12 сольди".
Фрейд пугающе точен. Любовь к живым стоит дорого, но еще дороже стоит любовь к уже мертвым. Что бы мы теперь не отдали, чтобы загладить в своей душе ощущение не до конца выполненного долга. Написал об этом, сразу вспомнил маму, брата, отца, Валю, тетю Тосю. Это будет угнетать, хотя, казалось бы, не в чем себя упрекнуть, всегда, до последнего вздоха. Мы все плохие дети, мужья, родственники.
"Биографы Леонардо, более чем далекие от намерения постигнуть загадки душевной жизни своего героя по его мелким слабостям и причудам, имеют обыкновение присоединять к этим странным счетам примечание, которое подчеркивает доброту и снисходительность учителя к своим ученикам. Они забывают о том, что необходимо объяснить не поведение Леонардо, а тот факт, что он оставил нам эти свидетельства. Так как ему вряд ли можно приписать желание подбросить нам доказательства в пользу своего добродушия, то мы должны предположить, что к этим записям его побудил иной, аффективный мотив. Трудно догадаться какой, и мы не сумели бы ничего объяснить, если бы другие найденные среди бумаг Леонардо счета не проливали яркий свет на эти необычайно маленькие записи об одежде учеников и т.п.:
Расходы на погребение Катарины -- 27 флоринов,
2 фунта воска -- 18,
На перенесение и воздвижение креста -- 12,
Катафалк -- 14,
Людям, несшим тело -- 8,
Священникам и 4 клирикам -- 28,
Могильщикам -- 16,
За разрешение чиновникам -- 1.
Прежние расходы:
Врачу -- 4 флорина,
За сахар и свечи -- 12.
Писатель Мережковский -- единственный, кто сумел нам сказать, кем же была эта Катарина. На основании двух других коротких записей он заключает, что мать Леонардо, бедная крестьянка из Винчи, в 1493 году приехала в Милан навестить своего тогда уже 41-летнего сына; там она заболела, была помещена Леонардо в госпиталь и, когда умерла, была погребена им со столь почетной роскошью".
Когда обедаю или что-то варю на кухне, постоянно слушаю радио. В редакции на радио читают все газеты, заглядывают во все блоги, подсматривают в интернет, поэтому иногда возникает хороший улов. Я старательно все помечаю на небольших кусочках бумаги, правда, потом иногда не могу разобрать. Итак, ревизия добычи:
-- Несколько дней назад протоиерей Всеволод Чаплин, крупный церковный чиновник, предложил проверить книги Набокова и Маркеса на предмет педофилии. Во дает, святой отец!
-- Интерпол предложил объявить в розыске подмосковного прокурора Игнатенко, который сбежал, будучи обвиненным во взятках и других хлебных делах, связанных с "крышеванием" подмосковной прокуратурой игорного бизнеса. Наша российская прокуратура отказала Интерполу в этой инициативе, дескать, еще многое не доказано. Вот берегут своего товарища и сослуживца.
Вчера Путин встречался с писателями. Все это в основном были детективщики. Наверняка отбор проводили Сеславинский, которого я, естественно, на экране увидел, и его пособник Григорьев. Сегодня Леня Колпаков мне рассказал, что по счастливой случайности там не оказался Поляков, вернее не по случайности, а потому, что на съезд Книжного союза не аккредитовали газету. Хорош был бы Поляков в подобном окружении. Но среди гостей премьер-министра, который сокрушался, что Россия уже не самая читающая страна в мире, был Захар Прилепин, который задал неудобный вопрос о куда-то подевавшихся миллиардах. С большим воодушевлением и даже горячностью Путин стал объяснять, что это просто не так потраченные деньги, а значит, не воровство, а административное нарушение.
В своем блоге Навальный -- опять радио! -- ехидно заметил, что теперь ближайшие шесть лет -- это время будущего президентства Путина -- все жулики могут спать и воровать спокойно.
Сюда же, чтобы "скруглить" сюжет, необходимо добавить -- собственная, от Лени Колпакова информация, -- когда сразу же после беседы у премьер-министра Захар Прилепин поехал на канал "Москва-24", ему смс-кой сообщили, что по техническим причинам его выступление на канале состояться не может. Вот это и называется быстрым реагированием.
Когда после выступления Стояновского я вышел к трибуне, я уже почти перестал что-либо помнить. Я это за собой замечал всегда, я не помню похорон мамы, не помню ничего из того, что говорилось на поминках у Вали. Но здесь что-то все же осталось, потому что два перед этим дня я думал о ситуации и, как всегда, наработал некоторые тезисы. Я-то отчетливо за всем словесным флером представлял, что БНТ просто не хочет расставаться с должностью. Ему необходим этот административный ресурс еще потому, что впереди маячит возможность получить звание члена-корреспондента -- объявили выборы, а возраст на исходе. Это последнее соображение в многоходовке возникло несколько позже. Практически за свою жизнь я еще не встречал человека, с такой последовательностью стремящегося к достижению только своих целей.
Министерство подписало после выборов договор с нашим ректором на один год. Новые выборы должны были состояться только в следующем году. Шансов на победу немного. Грант, который был получен от министерства, заканчивается. Но если на министерство обрушить еще общее собрание с явочными листами и единодушным решением коллектива, полученным не тайным голосованием, то вдруг возникнет это желанное "исключение"? Бешеный и точный расчет заключался еще и в полном понимании, что значит масса. Сначала провели собрание, которое вроде бы было назначено по решению ученого совета, а уж потом, после собрания, сам ученый совет.
Собственно ощущение несправедливости возникло у меня, когда в начале недели я услышал, что в четверг назначается собрание коллектива. Объявление об этом появилось не раньше среды, когда во вторник я после семинара уезжал из Института, его еще не было. Я стал раздумывать над всей этой ситуацией. И постепенно, вспоминая не только свои обиды, у меня возникло несколько тезисов. Нужна ли маленькому Институту, который по количеству студентов меньше университетского факультета, должность президента. По крайней мере, когда ушел с поста ректора я и когда мы утверждали новый устав, этот пункт в устав внесен не был, а Л.М. доверительно сказала, что министерство не рекомендует его вносить. Для чего этот пункт вносится в устав, чтобы опять собирать административную дань? И тут я решил на собрании выступить.
Я поднял руку, уже когда, собственно, собрание закончилось, не успев начаться. В президиуме, который никто не выбирал и не предлагал, сидели два человека, Стояновский и Тарасов. Тарасов объяснил, что в Институте начинается новое строительство, в котором он, дескать, завязан, поэтому его надо оставить ректором, для этого надо сейчас за это проголосовать, а Стояновский зачитал решение собрания, подготовленное где-то в тиши ректората. На первом ряду сидящий Рейн, который торопился к врачу, сразу выкрикнул, что надо быстро проголосовать. Декан М.В. Иванова пыталась было что-то сказать о счетной комиссии. О необходимости в этом случае тайного голосования никто сказать не осмелился. Проголосовали. Все всё понимали, ощущение насилия витало в зале. Это были обычные советские выборы. Я поднял руку. Дальше приведу тезисы:
-- Выборы напоминали выборы на Красненькой речке. Матвиенко выбрали бы и так, но все было подло усложнено, скрытно, зализано подхалимами.
-- Меня удивило, что ректор не посоветовался с ученым советом, который, наверное, сделал бы эту процедуру, начав проводить ее не от имени ректора, а от имени совета, более приличной и приемлемой для всего коллектива.
-- Для кого готовится место президента? Я понял бы, если бы оно готовилось для людей влиятельных и с огромными связями таких, например, как Путин или Сидоров. Для нашего Института это неприлично. Но, хотя, слава Богу, что не для кого-нибудь из депутатов Госдумы, многие из которых сейчас останутся без места.
-- Кроме проблемы власти, сейчас у Института много других проблем. Я обозначу пока лишь несколько, и первая -- это постепенное раздувание управленческого аппарата. Например, раньше у нас был один проректор по учебному процессу и по науке. Теперь их уже два -- один по науке, другой по учебному процессу.
-- Я хотел бы также напомнить выступление двух наших руководителей, президента и премьер-министра. Одного взволновало, что в общежитии живет много посторонних людей, а студентам уже места нет. Меня не волнует, кто живет в нашем огромном общежитии, меня волнует, что в общежитии первокурсники живут в комнате по трое. Какое уж здесь творчество! Второй наш руководитель напомнил, что нам дают гранты для того, чтобы мы поддерживали не администрацию и хозяйственную часть, а профессорско-преподавательский состав.
На этом я закончил. Про себя подумал, что лично я правительственные деньги трачу, чтобы выпускать новые книги. Не знаю, как отольется мне мое выступление, но кто-то должен был сказать -- сказал я.
Свободное копирование
