17 сентября, суббота. Еще вчера поздно вечером начал читать "Новый мир". Меня всегда интересует чужое мнение. Естественно, буду цитировать только то, что мне кажется важным -- или то, с чем я согласен или же против чего внутренне протестую. Но сначала о продолжении вчерашнего скандала в партии богатых людей "Правое дело", из которой вышел Михаил Прохоров. Власти уже не хотят строить дорогу к тому прохоровскому заводу, который будет строить "ё-мобиль".
Вот несколько цитат из 6-го номера "Нового мира". Как и обычно, выписываю только то, что меня привлекло.
Василий Голованов о новой литературе. "Надо признаться: в 90-е годы мы, по сути, проглядели целое поколение. Пока, сменяя друг друга, шла плотным потоком то "возвращенная", то "эмигрантская" литература, читатель так толком и не разглядел ту генерацию, которая и должна была назваться "новым реализмом" (и который "открыли" только спустя десять лет -- в связи с совсем другими именами).
Но тогда до реализма вообще никому никакого дела не было -- занимались в основном затянувшимся расставаньем с советской властью ("Уходи, проклятая, как я тебя презирал... Нет, постой, я еще не все тебе высказал!"; так долго препирались, что она в итоге вообще никуда не ушла).
Ну, получил еще свою долю известности Олег Павлов ("Букер" все-таки). Ну, еще Алексей Иванов, чей, впрочем, приход в литературу задержался как раз на эти десять лет. Ну, обрел в "нулевые" известность (и то в качестве серийного поставщика высококачественных биографий) Алексей Варламов.
Зато вся остальная компания до сих пор неизвестно по какому ведомству числится: Михаил Тарковский, Влад Отрошенко, Александр Титов, Антон Уткин и, в моем понимании, поколенчески и тематически примыкающие к ним Олег Ермаков, Александр Кузнецов-Тулянин...".
О русской прозе Глеб Морев. "На мой взгляд, с русской прозой происходит что-то катастрофическое. Мы завалены томами беллетристики, в лучшем случае повторяющей зады русской прозы прошлого века".
Алексей Шепелёв о молодой прозе. "....читая тексты младых литераторов, множество раз приходилось нам набредать на самозваных лимоновских двойников. Во всяком случае, каждый из них был уверен, что он тоже почти Лимонов, потому что у него имеется разнообразно используемый половой орган. Клоны думают, что ничего другого для того, чтобы стать Лимоновым, и не нужно. Лимонов же, как никто другой, умеет испытывать жалость, ужас, ярость, любовь -- все, что может и не может испытать человек и даже сверхчеловек".
Захар Прилепин о стихах Ивана Волкова. "У Волкова все давно получилось, потому что за базар отвечено, натурой оплачено и пропечатанное в книжке надиктовано былью, бытом и всем, чем полагается.
Соблазнить бы эту деву, разливающую пиво/ На окраине, в дешевом и приятном кабаке, / За щекой у королевы, королевы недолива ,/ Поселиться на покое где-нибудь невдалеке./ Ни в Москву, ни за границу никогда не соблазниться,/ Навсегда обосноваться в лучшем месте на земле, / Потихонечку спиваться, забывая ваши лица, /Перечитывать Лескова, Стерна, Диккенса, Рабле".
Такая, казалось бы, простая мелодия. Настоящая, как река. Сними, казалось бы, штаны с рубахой, ступи в воду -- и сразу поплывешь так же красиво по воде и почти уже над водой. Но как ни поглядишь, то один растелешился, то другой -- взмахнут руками, падут в реку, брызги во все стороны, шум, гам -- а песня не выходит. И вот один пошел ко дну, а другой вернулся на берег, стоит, мерзнет, тело белое, неприятное. Оденься, земляк.
Я хотел бы процитировать всю книгу Волкова. Потому что он убедительней всего того, что можно сказать про него.
"Вот если бы на самом деле/ (Клинически) сошел с ума, / Мне распахнули бы постели/ Блатные желтые дома. / Мои друзья нашли бы средства/ На первый мой лечебный год,/ Я стал бы жить из смерти в детство/ И видеть мир наоборот".
Он не видит наоборот. Он просто видит и находит для того, чтоб сказать об этом, правильные слова".
Максим Лаврентьев тоже находит слова. "Новая книга московского поэта (с названием, будем надеяться, не слишком провидческим в плане историческом, однако в эстетическом отношении -- для этой книги -- точным) -- "Когда отступает граница/ Далеко за горизонт, /Сзывает сигнал горниста/ В последний раз гарнизон, / И, покидая крепость,/ Мечтательно офицер/ Оглядывает окрестность,/ Знакомую лишь в прицел. / Не нужно беречь патроны, / Блокадный тянуть паек,/ И можно траву потрогать, / И жаворонок поет".
О частностях русской речи Лев Рубинштейн. "И вот вовсе неконтролируемые судороги счастливого омерзения вызывают у меня выражения типа "как в подобных случаях говаривал, бывало, Такой-то". Особый шик -- это когда "такой-то" обозначается посредством имени-отчества, но без фамилии. Ну, да, конечно, прямо так вот и "говаривал". Причем непременно -- "бывало". "Чем, типа, меньше, -- говаривал он, хаживая в драных тапках по натертому, бывало, паркету своего кабинета, -- женщину мы любим, тем, короче, легче нравимся мы ей!" "Ай да Такой-то! -- время от времени воскликивал он, имея в виду самого себя и весело поигрывая кистями своего халата. -- Ай да сукин, как говорится, сын!". Самое, конечно, страшное, когда цитируемые персонажи "говаривают" не своими собственными словами, а словами своих персонажей, причем не всегда мудрых и добродетельных. И говаривают они совсем не то, что говаривал бы, бывало, сам автор".
О том, как деятели искусства горюют о том, что когда-то с радостью отдали. Александр Зельдович, кинорежиссер. "СССР -- огромное несчастье, но в основе его был большой утопический проект, энергии которого хватило лет на шестьдесят. Веры, что, собравшись вместе, можно что-то изменить в мире, <...> Основывался он отчасти на руссоистской идее просвещения. Человек -- существо замечательное, условия жизни -- не те: квартирный вопрос и эксплуатация его портят. Создадим ему условия -- произрастим прекрасную творческую личность! Загнувшись, левый проект утащил с собой и идею прогресса: "Улучшим условия, человек будет становиться лучше, пока рай не воцарится на земле". Кончился не только Советский Союз, но и многовековой левый проект, выдавивший на периферию проект христианский. В Европе свято место осталось пусто. Сейчас он деформируется в происламские революционные настроения".
Максим Осипов -- панегирик нашим толстым журналам. "Сколько хватает времени и интереса, я все же читаю журналы в интернете, в "Журнальном зале" -- "Знамя", "Новый мир" и другие. Вопреки распространенному мнению эти журналы живы. Живы и более интересны, чем во времена, когда тиражи их были в тысячу раз выше, когда они служили индикатором того, что разрешено властью и что ею запрещено. За пределами "Журнального зала" хаос, рынок, тьма внешняя. Я больше читаю стихи, чем прозу, но и прозу тоже читаю".
Вечером по НТВ в блоке их телевизионно-рекламного базара по пятницам и субботам прошла большая передача о Борисе Моисееве. Сначала показали, как его разбил инсульт, потом, как врачи платных и государственных клиник боролись за его жизнь и реабилитацию. А потом, как Борис Моисеев поехал отмаливать свои грехи в монастырь в Прибалтику. Все это было, конечно, большой концертный пиар, но как стыдно, что в это была вовлечена еще и церковь
Свободное копирование
