26 августа, пятница. Все утро и день, почти до вечера читал роман Андрея Аствацатурова "Люди в голом". О книге я узнал из рецензии в "Октябре", который взял, чтобы прочесть Сидорова. Мельком отмечу, что раздел текущей критики в журнале очень неплох, полный и без высоколобого снобизма, которым кичится "Новый мир". Как-то получается, что у меня все лето проходит под знаком этого просвещенного ленинградского профессора. Сначала, с подачи С.П., начал слушать лекции по зарубежной литературе ХХ века, а вот теперь всплыл и роман. Человек, конечно, блестящий!
Поначалу раздражали собственные авторские признания о еврейском происхождении. В нашей литературе это как объявление о дворянстве и собственном превосходстве. Потом это прошло, все завязалось. Роман это или просто огромный кусок разных жизней, не знаю. Довольно быстро автор бросает собственную, отчасти типическую для школьника советской поры, биографию. Мальчишки, футбол, родители, друзья. Здесь тоже не обошлось -- возможно, это подтрунивание над собой -- без пассажей о происхождении. Не удержался автор и от того, чтобы не вспомнить, что он внук легендарного академика В.М. Жирмунского, по книгам которого мы все учились. Но это все скорее мои завистливые придирки. В книге действует некий герой, полный тезка автора, Андрей Аствацатуров. Есть даже и вполне славянское отчество -- Алексеевич.
Я, еще слушая его лекции, заметил, с какой настойчивостью А.А. цитирует Сартра. Напоминает о его чрезвычайно левой позиции и интерпретирует мысль о том, что человек совсем не то, каким он кажется. Собственно этому и посвящен роман. Сам Аствацатуров, как герой романа, так и знаменитый лектор, неоднократно подчеркивает и свою, вплоть до коммунизма, левизну и тезис, что индивидуум это не совсем то, что он есть на самом деле, нутренно. Но здесь, в романе, не только память школьных и университетских друзей, а иногда школьных учителей и университетской профессуры. Здесь еще и поразительные, порой типизированные, портреты интеллигенции, в том числе диссидентствующей и, в частности, еврейской. Здесь у Аствацатурова есть чему поучиться. И в первую очередь искренности, без которой писателя просто не бывает, и бесстрашию. Вот такие они, голенькие. эти ленинградские люди.
"В этот дом, как я потом узнал, приглашали далеко не всех, хотя у многих создавалось обратное впечатление. Предпочтение отдавалось личностям творческим, непризнанным поэтам и художникам. Эти творческие личности -- неопрятные дяди и тети -- бродили по квартире со стаканами в руках, громко разговаривали и смеялись. Здесь поощрялось инакомыслие, и в качестве его красноречивого свидетельства в комнатах были развешены по углам небольшие иконы. Все советское и официальное высмеивалось, и даже научные заслуги деда Арчи иронически назывались "достижениями нашего орденоносного папаши". Иногда среди гостей появлялся диссидент, и тогда начинались бесконечные разговоры о преследованиях цензуры, о кровожадности партийных работников, о злодействах бюрократов из официальных художественных организаций.
Мне очень нравилось приходить туда, когда я был маленький, и даже потом, когда я стал постарше. Едва ты переступал порог, возникало ощущение, что ты попал в другой мир, не имеющий отношения к скучной повседневной жизни, особенно школьной. Тебя радостно обнимали, сажали за стол, наливали вина, несмотря на мамины вялые протесты, а потом расспрашивали о школе ("Как там, -- зверинец, как везде, или что-то приличное?").
Однажды я рассказал за столом про своего учителя физики, который мне несправедливо занижал оценки. Тетя Ира -- она в тот день выполняла роль хозяйки -- повернулась к моей маме и спросила:
-- Варя! Этот физик, наверное, антисемит и поэтому Андрюшу так ненавидит?
Моя мама в ответ махнула рукой:
-- Да этот физик сам еврей.
-- Что ты говоришь! -- всплеснула руками тетя Ира. -- Друзья! -- тут она постучала ножом по бокалу. -- Минуточку! Вы можете себе представить?! Какой-то сумасшедший еврей-физик травит нашего Андрюшу!
-- Безобразие! -- загудели гости. -- Какой мерзавец!
-- Верочка! Вы этого не оставляйте! Напишите жалобу в РОНО.
-- Только в совке такое бывает!
-- Ну что вы! Вот у меня племянник в Израиле -- так то же самое...
-- Не может быть! В Израиле!
-- Да, представьте себе!
-- Вера! Переведите ребенка в другую школу!"
Но на этом, я, пожалуй, не закончу. Еще раз, уже в Москве, посмотрю рецензию в "Октябре".
Встал, как обычно на даче, рано, часа полтора мыл посуду и приводил в порядок кухню. Это, так уж сложилось, моя добровольная обязанность, зато целый день к кастрюлям, плите и раковине я не подхожу.
Сегодня С.П. -- повторяю -- 51 год, значит, знакомы мы с ним больше 25 лет. Он всегда у нас с Валей, несмотря на временные размолвки, был почти членом семьи. Сколько раз он Валю встречал или провожал в поездки, когда меня не было в Москве. Даже в последний раз в больницу мы отвозили ее вместе, я один не мог бы справиться, пришлось его вызывать.
Я отчетливо представляю его трагическое миропонимание своего нового возраста. У меня это тоже было в 50, молодость уже наверняка прошла, даже уже, пожалуй, зрелые годы. Потом это все выравнивается, и бываешь счастливым, проживая каждый следующий год.
Свободное копирование
