28 июля, четверг. Я уже так привык к компьютеру, что, уезжая, на этот раз не взял записной книжки. А между тем вдруг почувствовал такое острое желание поводить, как говорится, пером по бумаге. Только что, уже после обеда, закончил чтение книжки, подаренной Волгиным, и сразу же захотелось написать ему письмо. Пока читал, думал, что не обойтись мне без рецензии на эту книжку, а тут мог бы сразу ее и написать, совместив и публичность, поддержку товарища и автора, выразив свое мнение. Неосуществленное письмо мое начиналось бы так.
"Дорогой Игорь, совершенно справедливо мнение, что современный роман закончился. Лучшим свидетельством этому стала подаренная тобою книжка. Здесь под одной обложкой совместились, не мешая друг другу, даже три романа. Первый -- это, конечно, сам поразительный Дневник Л.Н. Толстого за 1910 год. Здесь, по поводу издания, у меня тоже есть свои соображения, которые я уже изложил в своем Дневнике, и для простоты и дабы придать своему письму некоторую публицистичность, я просто переношу эти соображения в мое письмо к тебе. Написано мною это двумя днями ранее, здесь же, на испанском курорте, где я читаю и дочитал твою и Л.Н. Толстого книгу. Порядок имен мог бы быть изменен, но это уже для пуриста и демагога.
Дневники последнего толстовского года каким-то образом, видимо, еще из библиотеки моего покойного отчима, довольно долго сохранялись. Значит, это мое не первое чтение, как я сейчас понимаю, в свое время он на меня уже подействовал. Ну, тогда это была какая-то нечасто встречающаяся, но для школьников не очень рекомендованная книга. Книгу эту я долго давал, как редкий обменный фонд, читать своим друзьям, а потом вдруг она у меня исчезла -- кто-то зачитал. Приблизительно догадываюсь кто. Все это по моим представлениям свидетельствовало о ее востребованности. И действительно, появись в то время подобный том в магазине, его снесли бы в мгновенье ока. Так это я к тому, что нынче эта книга выходит тиражом лишь в тысячу экземпляров. Как лихо страна обращается со своим классиком!
Теперь о втором романе, который, по крайней мере, не уступает первому в любви к главному герою и литературе, которой мы с тобой худо-бедно служим уже не менее 50 лет. Для меня памятна наша встреча еще в "Комсомолке", когда я, несмышленышем, сидел в отделе искусств, а ты забегал туда, как некое юное, но подающее большие надежды поэтическое светило. Для меня вторым романом стали замечательные комментарии к дневникам Л.Н. некой незнакомой мне, но прекрасной исследовательницы И.И. Петровицкой. Даже не я сам, а как-то сам собою мой компьютер выделил эту фамилию. Видимо, как следует из значков копирайта, именно эта И.И. Петровицкая и стала одним из инициаторов всего этого проекта -- "составление, комментарии". Комментарии эти организованы почти идеально, давая не очень искушенному читателю возможность кое-что увидеть с надлежащей стереоскопичностью. Какая бездна привлечена специальной литературы и как много за последнее время оказалось напечатанным и систематизированным. Пишу об этом тоже как некоторый, пусть маленький, но специалист по Толстому. При этом вспоминаю не только свою курсовую работу по батализму в "Войне и мире" -- там, уверяю тебя, было кое-что любопытное и, если на все хватит времени, я обязательной разыщу эту работу, поправлю и напечатаю, -- но и свое предисловие к томам "Войны и мира" во втором издании "Библиотеки всемирной литературы". И все-таки, отметив удивительно добросовестную и полную работу комментатора, я перехожу к третьему роману. Ты его назвал "Уйти от всех. Лев Толстой как русский скиталец". Как и любой настоящий роман, Игорь, твой роман многопланов. Здесь сплетаются веяния времени, страдания и мысли основного героя, интрига -- что стоит сам "побег", его осуществление и, наконец, "завещание"! А целый сонм второстепенных героев, склонившихся в наблюдении над основным действием. Как все это походит на пьесы нелюбимого Толстым Шекспира! Может быть, и не любил, потому что предчувствовал?
Честно говоря, по своей привычке литературного крохобора я, читая все три перечисленных выше произведения, делал пометки, которые уже в Москве разнесу на карточки. Кто знает, где и что пригодится. Тем более что я не обладаю твоей, Игорь, замечательной литературной памятью, позволяющей сопрягать вещи просто удивительные. Но и чутье, какое чутье".
Из России две новости. Первая -- полыхающие лесные пожары. В основном горит северо-запад, Архангельская область, Коми. Общественности доложили, что на это время пожаров в два раза меньше, чем в прошлом году, но площадь их в два раза больше. Вот она, радость "улыбательной", как бы сказала Екатерина Великая, статистики. Второе -- скандал в МГУ на приемных экзаменах. Все случилось на факультете журналистики. После собеседования, которое проводили видные публицисты -- это для меня новое, т.е. приглашенные со стороны, -- выяснилось, что уже внутри факультетской тусовки эти результаты подправили, и некоторые абитуриенты с высокими баллами не прошли, а вот другие получили перед ними преимущество. Дело, наверняка, было так: посмотрело факультетское начальство на результаты и увидело, что свои блатные, которые всегда проходили, вдруг не проходят, вот и стали резать, чтобы пропустить свою, заинтересованную молодежь. По этому поводу очень неловко оправдывался президент факультета, знаменитый Ясен Николаевич Засурский, взрастивший племя современной журналистики. Под словом "современная" каждый может понимать все, что хочет, в зависимости от размера пенсии или награбленного богатства. Мысль Ясена Николаевича заключалась в том, что, дескать, эти самые ведущие журналисты, проводившие собеседование, имели приоритеты в виде дочек и внучек, подсуетились, завысили оценки, а вот мы, порядочные люди, их потом по некоторым "записям" занизили. Садовничий, который всегда мастерски выпутывается из всяких неприятностей, от имени центральной приемной комиссии университета отменил "коррективы" Засурского. Так теперь и непонятно, чьи блатные будут учиться.
В обнародованный список престижных вузов, которым разрешены дополнительные экзамены, выявляющие творческую компоненту абитуриента, -- список приводили в том же сюжете -- наш вуз не попал, будто пропал с общественного горизонта.
Свободное копирование
