19 июля, вторник. Утром вспомнил длинные объяснения нашего гида Алекса генеалогии Габсбургов и наконец-то понял, какого именно Карла V имел в виду Ломоносов, когда написал свое знаменитое суждение о русском языке. Это тот самый, который родился во Фландрии, стал королем Кастилии и Арагона, как сын своей матери Хуаны Безумной получил в наследство от своего деда Максимилиана Австрийского Империю, вместе с Реформацией. Родной язык у него был французский, язык войны и деловых контактов был, естественно, по отцу и деду немецкий, в Италии он много раз воевал и даже пленил Папу. И чему нас учили в школе?
Пока минут 20 ехали на автобусе в Прадо, я волновался, потому что и прошлый раз этот музей оказал на меня огромное впечатление. Что будет сегодня? С того раза помню небольшие картины Босха и портреты Веласкеса. Веласкес стал тогда для меня открытием. Но многое в восприятии, оказывается, зависит и от твоего собственного возраста и подготовки, и от гида, с которым это смотришь. Но зависит это и от того, что думаешь на тему жизни и искусства. Забывается то, что в свое время не пережил, не прочувствовал. Эмоции -- лучший закрепитель твоей памяти.
Экскурсию по Прадо и потом по Эскуриалу -- здесь почему-то память мне тоже во многом отказывала -- вела уже немолодая женщина, уехавшая из России чуть ли не в 80-е годы. Я сразу не полез к ней с вопросами, но постепенно выяснилось, что "свекор у меня из тех испанцев". Это означало, из тех детей революционеров и повстанцев, которых отцы и матери послали перед падением республики в Россию. В основном это все были детдомовцы. Я знал нескольких человек из этой группы. Один из них Хуан Коба, с которым я работал на Радио. Потом было еще два знакомых: Феликс, который жил в том же доме, где и моя мама с дядей Федей и где позже стал жить я, и Хосе, товарищ Феликса. От них я узнал, что многие из их знакомых соотечественников снова уезжали в Испанию. Имя у нашего нового гида было довольно для русских неожиданным, Алина. Впрочем, и Пушкин какую-то нашу российскую Матрену, дружившую с матерью своей героини Татьяны, называл княжной Алиной. Испанская Алина оказалась просто выдающимся экскурсоводом, знающим, точным, эмоциональным. Вот что значит московская подготовка. Правда, ее фамильная революционная закваска дала о себе знать довольно просторной речью, но это было уже позже, когда прямо от Прадо мы поехали в Эскуриал.
Я, наверное, много раз еще буду благодарить Алину, что она не потащила нас скорым солдатским шагом через все залы, по дороге выкрикивая название шедевров. Повезло и со временем -- мы буквально вошли в музей первыми, когда основные залы были свободны от японцев и американцев. Собственно много времени было отдано "Менинам" Веласкеса, красота и неповторимость которых так до меня по-настоящему в прошлый раз и не дошли. Но, наверное, надо было прожить жизнь, чтобы увидеть и полюбить карлицу, двух девушек фрейлин, принцессу Маргариту, даже спящую собаку на переднем плане. Можно понять короля Филиппа, поставившего это полотно под конец жизни у себя в спальне. Здесь он видел не только дочь, но и что-то большее.
Один раз, когда рассматривал очередной королевский портрет, где на полотне копошились лишь оттенки черного цвета, вдруг возникла мысль: а не в этих ли бесконечных сочетаниях родился "Черный квадрат"? Но были и не мои, а втолкованные мне и нашедшие подтверждения мысли, как много вышло из Веласкеса. Люмьеры утверждали, что фотографию изобрели не они, а этот испанец, всю жизнь проработавший на короля.
После Веласкеса был, конечно, хорошо знакомый мне Гойя. Огромный парадный портрет всей королевской семейки этих Бурбонов, в семью которых прямо из солдатской казармы вошел и Годой, князь мира. Кажется, у Марии-Луизы было 11 детей, причем, как писала она подруге, совершенно определенно четверо было от супруга-короля. С противозачаточными средствами в то время было плоховато, а вот с тем, что мы называем нравственностью, ничуть не лучше, чем сейчас. Боюсь, что Марию-Луизу не смогли бы по соображениям нравственности взять в телепередачу "Дом-2".
Другим оказался и Эль Греко, но после вчерашних "Похорон графа Оргаса" говорить об этом художнике уже невозможно. Потом, уже в Эскориале, портретов и картин Эль Греко будет довольно много, но что поделаешь: приходится, охраняя и экономя свое восприятие, проходить мимо его картин, лишь бросая на них взгляд. Недостаток любого музея -- обилие предметов, каждый из которых вызывает любопытство.
Такое ощущение, что и Босха я вижу уже другим, нежели видел раньше. Тогда это были сравнительно небольшие картины, теперь нам показали один огромный складень "Сад земных наслаждений". Алина недаром держала нас у каждой из этих картин чуть ли не по двадцать минут.
После окончания экскурсии оставалось еще минут сорок пять, чтобы до назначенного к отъезду в Эскориал времени побродить по залам. Но мы с С.П. выбрали другое -- пошли в музейный книжный развал, где купили по огромному путеводителю по Прадо, а потом съели по салату в буфете и выпили чаю.
Естественно, вернувшись в Мадрид, хотя до ужина и оставалось два часа свободного времени, ни на какую прогулку по городу не пошли. Во время любой экскурсии я так устаю, что сил уже нет. На поиски покупок и культуры двинулись наши неутомимые девушки. И Дневник с огромными пробелами тоже призывает. Но прежде чем нырнуть в прохладу гостиничного холла, перешли дорогу и отправились, чтобы не переплачивать, искать в торговом центре какое-нибудь недорогое винишко. А тут беда, я вспомнил, что не взял с собою штопора. Попытки найти в торговом центре хотя бы "подарочный" штопор закончились неудачей. Принялись искать вино в нашей пролетарской упаковке -- в пакете. Не нашли, пришлось покупать сувенирные бутылочки по 250 г с закручивающейся крышкой. Во время поисков узнал удивительно элегантное испанское слово "абредор" -- штопор.
Свободное копирование
