17 июня, пятница. Раньше всего меня поднимает с постели чувство долга. Уже в половине пятого проснулся и тут же взялся читать работу Ванды Выборовой. Но накануне, также в постели, уже засыпая, прочел дипломную работу Сергея Климковича. Это уже редкая у нас военная тема. "А в полку том жили-были...", рассказы. Занятные, но в духе старой советской прозы, рассказы о буднях армии. Молодой лейтенант, пройдоха-старшина, даже воровство на кухне, любовь, естественно. Все мило, газетная проза "Красной звезды". Типажи схвачены. Одна, довольно простенькая интонация, но это та армия, в которой служил я. Все остальные проблемы, о которых пишет пресса, за бортом. Климкович, кадровый военный, работает в Белоруссии.
Ванда Выборова, "Наш с тобой секрет...". Секрет -- это, естественно, любовь. У многих учеников Руслана какой-то приглаженный, несовременный стиль, я бы сказал, почти газетный -- шаг влево, шаг вправо считаются побегом. Автору 31 год, пробивалась в Москву из Сибири. Много работала в прессе, в рекламе. Читая Выборову, я подумал, как хорошо, что я рано перестал писать расхожую журналистику. Текст, стиль округлый, упрощенный, сделанный с позиции всеведения автора. По сути это скорее телевизионный сериал. Здесь несчастное замужество, сын, о котором не знает бывший муж, из провинции -- в Москву, в духе литературы ХIХ века достойная бедность, вырос сын, совпадения, разбогател бывший муж, стал миллионером, но по-прежнему груб и беззастенчив... История сына, который проигрался в карты, несколько, как и положено в сериале, параллельных пар и историй, все кончается хорошо, хотя и не без убийств. Зло наказано, любовь торжествует. Хороши только первые сцены и характер мужа Саши, грубый, жесткий. В принципе, хотя и несколько историй, и отметку поставим высокую, но это не литература. Сказка с хорошим концом.
Елена Гедьюне, "Синий лес", студентка Руслана Киреева. Тоже прочел утром еще до отъезда в Институт. Елена, как она пишет, "родилась в советской Латвии". Ее проза о детстве и жизни в этой стране. Общая оценка, хотя я не очень люблю "детской автобиографической прозы", конечно, высокая. Это тот случай, когда почти эпос пишется акварелью. К детским наивным рассказикам как-то незаметно примыкает рассказик о юности, потом о молодой женщине, потом возникает повесть, где мы опять встречаем друзей и подруг из детского "сектора". И оглянуться не успели, а у героини уже дети и всем по сорок лет. Примечательно, что в работе, казалось бы, нигде нет политики, но время и перемены все время чувствуются. Сначала это "наши", "советские", старообрядцы, потом тени других времен. Перемены, время пульсирует тихо и неизбывно, в подтексте, и это значительное достижение. Заключающая работу повесть -- это, как я уже писал, наши дни. Здесь тончайший вопрос выбора, любви, отношений, начавшихся в юности. Как иногда можно ошибиться, не совершая поступков. Весь текст пронизан приятием жизни и добрым к ней отношением. Я-то по своему опыту знаю, что легче писать плохое и трагическое и как трудно плести подлинные кружева жизни.
В три часа состоялась церемония вручения дипломов, пошел, потому что много моих собственных ребят. Все как обычно: говорил ректор, говорил Стояновский, говорил и я. О времени, когда мы ожидали не только новый фильм Феллини и Висконти, но и новую книгу Распутина или Трифонова. Где это время? Дальше праздничная демагогия -- мы ожидаем этого от вас, ребята. Во время речи забыл название фильма "Смерть в Венеции". Вот тебе и железная поступь старости.
Дома по электронной почте меня ждало два интереснейших письма от Марка и Семена. Оба письма стоят, чтобы их процитировать.
Марк, как обычно, написал трогательное письмо с примерами и обширными литературными цитатами. Это все интересно, но мне значительными показались несколько моментов. Первое, это существование в Вашингтоне музея русского искусства. Имя основательницы -- Marjorie Post.
"Эта леди из состоятельной семьи, пройдя через ряд замужеств (описаны четверо мужей: юрист, владелец пищевого концерна, дипломат, банкир), в конце концов вернулась к своей девичьей фамилии и "одной, но пламенной страсти" -- собирательству, в основном русских, музейных ценностей: фарфоровые сервизы, драгоценные шкатулки, картины (есть Карл Брюллов и удивительная картина Константина Маковского "Свадьба боярина"), огромная коллекция портретов русских царских семейств, от Петра I до Николая II, пасхальные яйца Фаберже, поразительной отделки золотые вазы, гобелены... Третий муж Марго, Джо Девис, был вторым послом Рузвельта в России в 1937-38 гг., и она систематически обходила все московские комиссионки, скупая, как я понимаю, не задорого мебель и музейные сокровища. Кроме того, впав в страстный грех собирательства, вернувшись в Америку, она постоянно пополняла свое собрание вещами из антикварных магазинов, включая хаммеровский, которыми, как мы помним, была сфинансирована первая пятилетка. Я это говорю без грана иронии, т.к. благодаря таким подвижницам, как Марго Пост, сокровища сохранены, да и Россия смогла совершить рывок вперед".
Все это справедливо, но лучше бы все оставалось в России. Я, впрочем, помню, как в комиссионках на Арбате совершенно спокойно висели Маковский и Айвазовский. Почему я родился в бедной семье, я ведь в этом разбирался!
Второе -- пассаж Марка по поводу моего выступления в Общественной палате. Здесь надо сказать, что Марк все это пишет после того, как побывал в гостях у своего друга Ефима Резника в Вашингтоне. Умеют люди по-человечески жить на пенсии. Пробыли в Вашингтоне два дня, ходили в театр, в музей, были разговоры и посиделки. Так вот:
"Вечером мы смотрели видеотелефонную запись Риммы о презентации книги С.Е. в Общественной палате. Я понимаю, дорогой Сергей Николаевич, что Ваше присутствие на этом мероприятии и Ваше выступление на нем потребовало гражданского мужества -- это поступок. Мало того, что каждый тезис в нем был самобытен и уместен -- дар оратора Вам не занимать, -- но моя благодарность за этот поступок тем глубже, что он в согласии с моей давно выношенной идеей, каким образом надо вести обсуждения, дискуссии на эти острые, легко переходящие в возбудительный гнев дискуссии и обсуждения. Я -- давний сторонник попыток в максимально возможной степени проникновения в аргументацию оппонирующей стороны, и именно в этом ключе вести разговоры, тогда и понимания будет больше, и результат более объединяющий, а не вдрызг с битьем посуды, а то и похуже. Наблюдая споры о расовой дискриминации в Америке или русско-еврейские разборки в России, часто удивлялся однообразию методики -- одни сплошные обвинения оппонентов. А уж примеров всегда можно застолбить с избытком".
Здесь я немножко удивился. Я человек достаточно осторожный и вряд ли мог что-нибудь сказать неожиданного и такого, чего, скажем, не мог бы повторить при Ю. Бондареве. Сам я, естественно, о чем и как сказал, не помню. Чего же я такого там наговорил? Обязательно об этом напишу Марку.
Семен Резник доброжелательно и подробно разобрал обе моих книги -- "Ленина" и "Власть слова", которые я ему подарил в Москве. К "Ленину" у него есть претензии, весьма, с его точки зрения, обоснованные. Но и у меня есть соображения к этому старому роману, в который есть что добавить.
"Вы взяли очень правильный тон, я, как читатель, верю, что Ленин именно так должен был прокручивать свою жизнь на пороге неминуемо приближающейся смерти. Это его язык, его образ мыслей. И этот тон Вы выдержали до конца, я не почувствовал ни одной фальшивой ноты. И все это естественно, без натуги, хотя я догадываюсь, сколько трудов это стоило. Но по мере продвижения к финалу, я стал задаваться вопросом, -- ну а каково отношение автора к этому человеку? Не находя ответа, стал думать, что это издержки жанра: коль скоро биография излагается от лица самого героя, то автору просто нет возможности высказаться. В конце, однако, все стало на свое место, в последней главе (кстати, захватывающей, вся эта история с мумификацией малоизвестна, я читал с огромным интересом) позиция автора определилась, и тут я должен сказать, что никак не могу эту позицию принять. То, что субъективно Ленин оправдывал свои действия великой целью, для меня бесспорно, плоские трактовки Солоухина или Солженицына -- от бессильной злобы и небольшого ума. Трудно высказывать такое суждение о столь известных людях, но это так -- эмоции застили ум. Уверен, что Ленин искренне верил в то, что действует на благо трудящихся России и всего мира, что все жестокости и проч. оправданы "исторической необходимостью". Но, как известно, благие намерения устилают дорогу в ад. Ленин был фанатиком, одержимым одной сверхценной идеей. Раз уверовав в марксистские догмы, он шел к своей цели напролом, через любые препятствия, без колебаний устилая свой путь трупами, миллионами трупов".
Вот здесь есть смысл прервать автора письма. Даже есть смысл подумать о том, кто же устилал свой путь трупами.
Вторую книгу Семен Ефимович принимает, кажется, полностью.
"Мне эта книга понравилась без всяких оговорок! Это очень оригинальная, совершенно ни на что не похожая творческая автобиография на фоне литературного процесса, литературной учебы и борьбы. Читая, я не раз думал -- эх, такую бы книгу мне прочитать лет эдак тридцать или хотя бы двадцать назад -- сколько бы я почерпнул для себя полезного! И впервые пожалел, что не довелось пройти школы Литинститута. Я ведь чистой воды самоучка, моя школа -- это отдел науки "Комсомолки", а потом 10 лет в ЖЗЛ, но из Вашей книги вижу, что повариться в молодые годы в атмосфере Литинститута было бы очень полезно, научился бы многому, что годами постигал ощупью. Много нашел интересных мыслей о литературе, профессии писателя, интимных механизмах творчества, методах работы и т.п. -- не столько в приводимых Вами цитатах, сколько в Вашем собственном тексте. При всей их субъективности, что Вы постоянно подчеркиваете, они очень поучительны".
Свободное копирование
