20 мая, пятница. В Москве задержался, потому что назначено было заседание президиума по премиям Москвы. С утра, как я и ожидал, раздался звонок. Вестником был Андрей Порватов -- все о том же Алексее Антонове. И про тираж вспомнил, что, дескать, лишь 200 экземпляров, и про очень разнообразное содержание. Текст был совершенно ложный: если "просветительство", то имя должно быть широко известно. Я сразу после разговора напрягся, но это позволило, хотя и безрезультатно, потом мне выложить новые тезисы уже на совещании.
Президиум состоялся в три часа. Были Андрей Порватов, который по обыкновению талантливо молчал, сам директор департамента Сергей Худяков, Володя Андреев, Галахов, скульптор Рукавишников, я и две наших девушки -- Марина и Люба. Опуская все неравное значение представленных к награждению произведений -- об этом особенно никто и не говорил, -- могу сказать, что основных задач у начальства было две. Впервые список надо было показывать новому мэру -- все должно быть ясно, понятно и по возможности состоять из знакомых имен. Отсюда вытекало, что Антонов с его то ли просветительской, то ли благотворительной деятельностью -- он свои сборнички печатает за собственные деньги -- был лицом, по поводу которого могли возникнуть вопросы. Вторая задача начальства заключалась в необходимости развести двух мэтров московского театра: Каму Гинкаса и Петра Фоменко. Для этого надо было освободить еще одно место. Собственно жертвой двух этих факторов и стал Антонов. Неожиданно для меня заколебался и Володя Андреев, еще недавно бывший сторонником, -- он, дескать, внимательно прочел несколько экземпляров. Я уже заранее, сообразив причины, пошел в бой. Когда Толстой в своем имении открыл школу, имело ли значение, сколько было в ней учеников? Я говорил о москвичах, значении этой акции -- все глухо. Правда, очень опытные чиновники сразу же нашли замечательный ход -- дать Антонову на его просветительский эксперимент грант.
Дома до глубокой ночи читал дипломные работы.
Свободное копирование
