25 мая, вторник. Опять два семинара. С драматургами читали пьесу под названием "Реформатор". Это как бы советская пьеса о Ярославском шинном заводе. Материал очень интересен сам по себе, но нет человеческой интриги и нет четкого ощущения, что же может тут сделать этот молодой реформатор. А в пределах заданного порядка он не может сделать ничего. Не поставил зачета студентке Филиной -- в этом году она и не обсуждалась и не была на семи последних семинарах. Дальше будет решать деканат.
После своего семинара я все же пошел на встречу семинаристов Геннадия Красникова с Юнной Петровной Мориц. Есть в судьбе мгновенья, которые нельзя упускать. Встреча состоялась в 32-й аудитории заочного отделения. Сидело в зале человек сорок, в том числе и все наши библиотекари. По своему обыкновению постарался параллельно что-то записать. Итак, цитирую записную книжку:
"Замечательно выглядит, подтянутая, облагороженная временем, седая. Красивая, почти мужская рубашка, на ногах кеды. Речь очень четкая, хорошо артикулированная, ясная до прозрачности. Как девиз, зачитывает цитату из Вс. Иванова: "Пережить выдуманные страдания гораздо труднее, чем подлинные". Не скрывает и не стесняется своего возраста. "На восьмом десятке лет..." Атмосфера в аудитории -- осязаемая, сгущенная тишина.
Рассказывает о своей жизни после исключения из Литературного института. Я задаю вопрос: "За что?" Она в ответ читает свое старое, тех лет, стихотворение: "Полдень, полночь и восход, человек идет в расход..." Говорит о так называемой литературной среде. "Литературный проституит". Еще, видимо, старые стихи: "Кто это право дал кретину совать звезду под гильотину?". Бывшие либералы -- это коммунисты. Говорит о дружбе: это тяжелая работа, ходить встречаться...
Рассказывает о своей знаменитой поэме, написанной в защиту Сербии.
Позвонила в "Знамя" Сергею Чупринину:
-- Я написала очень короткую поэму, всего 540 строк.
-- Немедленно пришлю курьера.
-- Муж поедет в аптеку и заодно привезет.
Через сутки перезванивает.
Чупринин: "Мы это не можем напечатать. Что-нибудь надо объяснять?"
-- Не надо.
Хорошо отзывается об Анатолии Ананьеве, прежнем главном редакторе "Октября". Однако и он не смог напечатать поэму у себя в журнале. Потом рассказывал о том, как эту вещь все-таки опубликовали, по-моему, в издательстве "Русская книга".
Мне иногда казалось, что отдельные суждения Юнны Петровны -- это мои суждения, с позиции моего понимания справедливости.
Говорит о передачах Швыдкого на фоне горящего камина -- "пожар в мусоропроводе". Пример темы одной из передач: "Правда ли, что русская литература могла писаться только аристократами?"
"Те, которые раньше запрещали, теперь сидят и разрешают".
Зло и точно говорит о поколении шестидесятников. "Весь проект "шестидесятники" был какой-то фанеркой, прикрывавшей дыру, в которой пропали: Цветаева, Мандельштам, Пастернак, Гумилев..." Имен было больше, записал не все. "Шестидесятники -- выдуманное определение".
О Платонове. "У Платонова есть еще и "Епифанские шлюзы". Это произведение объясняет все, что происходит у нас сейчас".
Говорит как уже небожитель, очень многое здесь в интонации, в манере.
"Все мне дала русская литература".
"Русская книга -- это всегда философия".
"Пушкин не переводим, потому что он не модернистский поэт".
"Образованный человек это человек, в котором что-то образовалось".
"В поэзии в советское время было воздвигнуто некоторое количество пирамид..." Сейчас -- пыль разрушенных традиций...
"Я член СП с 24 лет и двадцать лет в Союзе не была. Не была никаким делегатом, никаким членом жюри..."
У Мориц удивительно русский и справедливый взгляд.
О Германии. "Мы никому ничего не должны, а нас скоро заставят полюбить Гитлера..."
Вопрос из аудитории: "Что надо сделать, чтобы на поэтическом фронте что-то появилось?" Ответ Мориц: "Надо сбросить жир авангарда. В свое время автор получил свое -- свои страдания. Сейчас имеем авангард прикормленный".
Говорит об огромной бедности современного поэтического языка. "Лучшее, что сейчас есть в поэзии, -- это переводы с русского. В поэзию вводят экспортный элемент, иностранные слова, дескать, берите нас, мы уже интегрированы".
"Я человек верующий и суеверный. Если я выдумываю несчастье, оно случается..."
"Наша демократия отличается от американской, как простой стул от электрического".
"Важнее всего для детского писателя не быть детским писателем, а если в вас живет ребенок, то вы садитесь и пишите для себя... Во "взрослой" поэзии ты не мог сказать многое из того, что можно было сказать в то время в детской. Особенно из политической палитры..."
"Что питает мое творчество? Любовь к Творцу".
"Я поэт сопротивления. Мое сопротивление -- любовь к Творцу".
"После окончания института я пыталась устроиться на работу и разослала письма в разные газеты и журналы. У меня хранятся 28 письменных отказов. Не было возможности где-либо работать".
Во время этой беседы я все время думал о личной свободе, в том числе и от работы...
Читала стихи, это было замечательно. Я так страдал, что несколько лет назад, когда я уговаривал Ю.П. взять в институте семинар, она так на это и не решилась...
Свободное копирование
