16 апреля, пятница. Утром поехал в Институт, чтобы поговорить с Тарасовым. Мне еще вчера удивительно жаль стало его, а поговорил сегодня -- как будто наелся какой-то гадости. Собственно, ехал я к нему, чтобы, опираясь на свой опыт, сказать, что на пятый год каждого ректорства, перед очередными выборами, начинают что-то ворошить и думать -- а вдруг получится? Я также рассказал ему, что здесь есть еще и прицел нашей молодежи поскорее, без очереди, попасть в мастера. Упомянул также и о векторах, как я их вижу, статьи, из какого лагеря здесь прицел. Но, как всегда, он все слушает с непроницаемой миной, не верит в чью бы то ни было искренность. Говорит, что знает, кто написал, но не признается. Он очень уцепился за совершенно случайный пассаж о Соне Луганской. В разговоре промелькнула мысль, что "выскочил" кто-то, дескать, из моего окружения, мне показалось, что он намекает, хотя возможно это только моя мнительность, сразу на двоих -- на Максима Лаврентьева и, может быть, на С.П. И у того и у другого, конечно, есть основания быть недовольными Тарасовым. Особенно у С.П., которого он просто выгнал из проректоров после того, как тот на выборах отдал ему свои голоса. А ведь так мог бы быть у нас и другой ректор! О Максиме не пишу, здесь все еще более мелочно. Но я знаю обоих, а С.П. у меня просто на виду -- и у меня и тени сомнения нет, что это, безусловно, не их стиль и не их почерк. Вчера же мы с Лёвой по телефону покидали, кто может быть автором. Я уже, кажется, писал, что в той же газете появилась, знакомая мне по прежним временам, Маргарита Крапивина. Но есть и другие векторы.
В разговоре с ректором я накалился и указал на кое-какие, упомянутые в "Литроссии", его промахи, от которых, если бы он со мною посоветовался, я бы его уберег. Болевой порог я прошел и боюсь, что теперь могу поступать иначе, чем совсем недавно думал. Кстати, в статье есть ведь и кое-что справедливое. Действительно, маскируемся, а берем всех, потому что нужны деньги, а с поступившими обращаемся неаккуратно, так много расходуя на административный штат. Справедливо написано о Голенко, справедливо написано о Фирсове. Вот и в последний вторник его привезла жена, в прошлом хороший, кажется, редактор, а потом -- я проходил мимо открытой двери по коридору -- вела семинар вместе с ним.
В известной мере, я теперь даже радуюсь произошедшему, -- я морально свободен.
Встретился на кафедре с М.О. Чудаковой, чудно с ней поговорили, как всегда о многом. Она человек редкой своей убежденности, но и редких знаний. Я всегда рядом с ней ощущаю себя невеждой. Кстати, после ее одной маленькой реплики я начал по-другому относиться к полякам. Их неприязнь к нам еще и в том, что когда Гитлер напал на Польшу, поляки не ожидали, что с другой стороны СССР тут же введет свои войска, чтобы вернуть себе кое-какие земли. Вот тебе и общий враг. Она же рассказала мне, что сейчас, после того вала сочувствия, которое русские люди проявили к полякам, когда в Смоленске упал самолет, отношение их к русским меняется.
Из сказанного мельком. М.О. прочла нашу с Марком книгу и заметила, что мы оба в ней вели себя с большим достоинством. Ее соображения по поводу Павла Васильева: поэт, писатель и сама личность художника -- это все из разных категорий. В гении может быть не только злодейство, но и подлость. На эту тему у нас состоялся довольно длинный разговор, во время которого я, как семидесятилетний зайчик, только слушал.
Спать лег довольно рано, часов в десять-одинадцать вечера. Долго бился, чтобы поставить будильник. А потом ночью много раз поднимался, так как, по обыкновению, в будильник на сотовом телефоне не верю и боюсь опоздать. Зная за собой это беспокойство, под утро на всякий случай выпил снотворное.
Свободное копирование
