12 марта, четверг. Еще вчера вечером принялся читать "Патологии" Захара Прилепина, и день, в смысле работы, пошел насмарку -- оторваться уже не мог. С некоторым пренебрежением я читаю все материалы о Чечне и смотрю фильмы об этой войне -- для художника это дело, если он не обладает огромным талантом, всегда конъюнктурное. В кино всегда понимаешь, что это не жаркое и настоящее пламя, а солярка; в литературе всегда чувствуешь готовый ход. Может быть, Прилепин начинает, как Толстой начинал с "Севастопольских рассказов"? Это невероятно убедительно и здорово. Трудно говорить об образах, о приемах, образы, может быть, и не все получились, а лишь лента имен товарищей, но вот весь ход этого ужасного действия получился. Описать, "как" получилось, нельзя -- здесь все надо пересказывать фразами и словами Захара. Наверное, это лучший писатель нынешнего времени в России. Да и вообще, роман ли это? Конечно, не роман, но репортаж ли это о событиях, случившихся с группой наших спецназовцев в Чечне. А если это репортаж -- то это репортаж из мясорубки.
Для себя, вернее, для своих студентов выписываю цитату -- вот как надо знать предмет, о котором пишешь:
"Чищу автомат, нравится чистить автомат. Нет занятия более умиротворяющего.
Отсоединяю рожок, передергиваю затвор -- нет ли патрона в патроннике. Знаю, что нет, но, однажды забыв проверить, можно угробить товарища. В каждой армейской части наверняка хоть раз случалось подобное. "Халатное обращение с оружием", -- заключит комиссия по поводу того, что твой однополчанин дембельнулся чуть раньше положенного и уже отбыл на свою Тамбовщину или Смоленщину в гробу с дыркой во лбу.
Любовно раскладываю принадлежности пенала: протирку, ершик, отвертку и выколотку. Что-то есть неизъяснимо нежное в этих словах, уменьшительные суффиксы, видимо, влияют. Вытаскиваю шомпол. Рву ветошь на небольшие ровные клочки.
Снимаю крышку ствольной коробки, аккуратно кладу на стол. Нажимаю на возвратную пружину, из-влекаю ее из пазов. Затворная рама с газовым поршнем расстается с затвором.
"Скелетик мой... " -- думаю ласково. Поднимаю его вверх, смотрю в ствол. "Ну, ничего... Бывает и хуже". Кладу автомат и решаю, с чего начать. Верчу в руках затворную раму, пламегаситель, возвратную пружину... Все грязное.
Как крайнюю плоть, приспускаю возвратную пружину, снимаю шляпку с двух тонких грязных жил, мягко отпускаю пружину. Разобрать возвратный механизм, а потом легко его собрать -- особый солдатский шик. Можно, конечно, и спусковой механизм извлечь, сделать полную разборку, но сегодня я делать этого не буду. Ни к чему.
Большим куском ветоши, щедро обмакнув его в масло, прохожусь по всем частям автомата. Так моют себя. Свою изящную женщину. Так, наверное, моют коня. Или ребенка.
В отверстие в шомполе продеваю кусочек вето-ши, аккуратно, как портянкой, обкручиваю кончик белой тканью. Лезу в ствол. Шомпол застревает: много накрутил ткани. Переворачиваю ствол, бью концом шомпола, застрявшим в стволе, об пол. Он туго вылезает с другой стороны ствола, на его конце, как флаг баррикады, висит оборванная черная ветошь...
Автомат можно чистить очень долго. Практически бесконечно. Когда надоедает, можно на спор найти в автомате товарища грязное местечко, ветошью, насаженной на шомпол, ткнувшись туда, где грязный налет трудно истребим, в какие-нибудь закоулки спускового... на ствол газовая трубка и цевье. Скручиваю пламегаситель. Автомат становится гол, легок и беззащитен..."
В шестом часу поехал в театр Гоголя на "Портрет", смотрю уже во второй раз. Спектакль мне определенно нравится еще больше -- Сережа ставит другую, может быть, даже менее выигрышную, чем А. Бородин, задачу. Завтра закончу статью о театре Гоголя, еду за недостающими чертами. В метро и на эскалаторе читаю Прилепина и тороплюсь домой, чтобы спокойно в сладостном безделье закончить книгу. Так я только в юности читал "Всадника без головы".
Свободное копирование
