14 декабря, воскресенье. Надо не лениться и уметь пользоваться случаями жизни. Утром встал в восемь, попил чаю, съел яблоко, собрался. Еще с вечера сказал Вите, чтобы он меня не провожал, дойду, дескать, сам. По дороге еще заходил к Константину Ивановичу -- заплатил 3300 рублей за электричество и прямиком на станцию. Это для меня, мало двигающегося последнее время человека, еще и разминка. Все успел -- билет у меня дармовой, а самое главное, и размялся, и сэкономил время: буквально всю дорогу читал некое сочинение Васи Буйлова (46 страниц) "Человек номер ноль". Человек умерший и воскресший. Я уже перестал удивляться своим ребятам и их стремительному росту. Начинаешь удивляться, когда ребята выходят за границы привычных, чисто художественных задач, и ты понимаешь, что позиционируют они себя еще и как философы. Здесь чисто философское сочинение, в центре которого молодой бизнесмен, а сочинение о проблемах жизни и смерти. Жизни как таковой, можно сказать, праведной. Поражает не только сам не детский замысел, но и то медленное, порой чуть ли не скучное его раскрытие. Думающий реалист, хотя, как сейчас и положено, есть еще и чертовщина, которая после Булгакова не так уж трудна. Все держится не только на довольно экстравагантном сюжете и просторных жизнеописаниях, но и, что еще важнее, на многочисленных вкраплениях иного толка: "Прояви любопытство -- и мир сразу станет интереснее, сразу наполнится чудесами, станет проще и понятнее". Это я навскидку. Другое качество Васиной прозы -- она просто вся выписана, без сбоев, со своим языком, скорее не городским, а деревенским, еще вернее, с деревенским видением. И при этом почти деревенский Васенька замечательно знает реалии жизни очень богатых людей. По каким компаниям крутится, интересно, этот наблюдатель
Теперь несколько слов о рецензии в "Знамени". Рецензия привлекла меня не своим "бранчливым" качеством, а тем, как мне показалось, что через книгу о классике советской литературы обнажила, боюсь, и особенности самого Алексея Николаевича -- полный тезка Толстого -- Варламова. Наблюдая уже несколько лет в жизни за своим товарищем по работе, я увидел в нем не только мягкость, вежливость, предупредительность, но и умение в нашем литературном мире играть сразу за все лагеря. Я это очень хорошо чувствую по нескольким людям, которых я знаю и с которыми он дружит. Примеры не привожу, персонажи не без таланта и по многу раз упоминались на страницах моего Дневника. Что-то в нем играет очень честолюбивое. Вот эта уклончивость, которую не запрещается иметь в жизни, и другие качества перешли, видимо, и в литературу. Еще раз повторяю, цитирую нашего лауреата премии Солженицына только потому, что в рецензии нашел, к сожалению, подтверждение своего "подлого" видения.
Открывается рецензия Светланы Шишковой-Шипуновой сравнением двух произведений биографического жанра двух финалистов "Большой книги".
Отмечу методологическое несходство двух писательских биографий, воссозданных двумя современными литераторами. Если Быков предлагает свой собственный, максимально личностный взгляд на Пастернака, то Варламов, напротив, намеренно устраняется от личных суждений и оценок, строя текст главным образом на цитатах, (их так много, что редкие авторские вступления принимаешь за очередную цитату и ищешь, где открылись кавычки). Отдавая должное достоинствам быковского текста, скажу, что метод Варламова хорош по-своему: воспоминания и оценки современников Толстого, их живые голоса интересны и ценны сами по себе. Однако вопрос об отношении биографа к герою, как бы ни хотелось ему этого избежать, все равно возникает, хотя бы после того, как книга прочитана. Но об этом позже.
Мне тоже как профессионалу знаком этот метод: это или когда ты не уходишь от собственного суждения, или когда нагоняешь объем. Я помню об этом, об искусственном нагнетании объема мне говорил В. Катаев в тот единственный раз, когда я вместе с Т.М. Винокуровой был у него на даче. Кроме, так сказать, объема есть еще и выразительность. Здесь у А.Н. свои приемы.
Потратив немало страниц на доказательство законности графского титула Толстого, Варламов вслед за тем приходит к парадоксальному выводу, что он "не был графом по сути, а только играл в графа". Под этим разумеется, что в силу семейных обстоятельств Толстой не получил подобающего графу воспитания, не впитал с детства родовых черт аристократии и при всей своей внешней породистости и осанистости часто вел себя не "по-графски", слыл грубияном, но всегда и везде козырял своим титулом, спекулировал им.
Играет в эту игру и сам Варламов. Слово "граф" горохом рассыпано на страницах книги -- "граф, граф, граф...". Везде, даже там, где оно уже перестает быть уместным ("в Великую Отечественную стеснять себя графу не пришлось"), Варламов использует это слово как самодостаточную характеристику героя, иногда, для разнообразия, добавляя пару определений из лексикона советской пропаганды: "рабоче-крестьянский граф", "красный граф"... Что говорить, слово вкусное. А для автора -- просто "золотой ключик"...
Кажется, я был не вполне не прав, когда говорил об "объеме". Три небольшие цитаты с одной страницы.
Страницы, которые он отводит разбору произведений Толстого, напоминают школьный учебник литературы и хрестоматию вместе взятые. Краткий пересказ содержания, длинные отрывки из текста, обстоятельства написания и публикации, реакция читателей-современников.
Привычка беллетриста.
Скандалы расписываются во всех подробностях, независимо от того, какое отношение имел к ним Толстой -- непосредственное, косвенное или вообще никакого.
Еще раз о методе.
Обычно Варламов приводит сразу несколько, часто взаимоисключающих свидетельств очевидцев и участников (а замешаны в скандалах бывали многие знаменитости), из чего становится ясно: истории эти дошли до нас в весьма мифологизированном виде. Автор не берется подтверждать их достоверность, действуя скорее по принципу "за что купил, за то и продаю".
Наконец, самое-самое -- неожиданное: о писателе или об авторе
Рассуждая о мотивах творчества Толстого, Варламов делает странный вывод, будто бы им "с самого начала двигала месть" (здесь и далее -- курсив мой. -- С.Ш.). Сначала он "отомстил и волжскому и заволжскому дворянству, которое столько лет отказывалось его принимать в свои ряды". Как отомстил Написал цикл рассказов "Заволжье", где дал, как говорили в советских учебниках литературы, "галерею портретов" мелкопоместного, разоряющегося дворянства. Непонятно только, почему это надо квалифицировать как месть, а не как, скажем, изображение нравов.
Пьеса "о веселой компании 1911 года", написанная в соавторстве с М. Волошиным, -- это месть литературной богеме Петербурга. Роман "Егор Обозов"-- месть декадентскому миру того же Петербурга. "Толстой не просто смеялся над Блоком, он мстил ему. Трудно сказать, за что конкретно и почему ему, а не Сологубу, например, но очевидно мстил". "...Мстя за политическую и государственную слабость, дурно отзывался о царе-страстотерпце", "...не простил поражения... потому и вдарил так по Белому движению". "Пишет в пику эмиграции, желая выплеснуть... свою обиду на людей, его оттолкнувших". "Лохматый с трубкой -- это Эренбург, которому Толстой мог литературно отомстить, но делать этого не стал". "А еще через несколько лет написал "Золотой ключик", где снова прошелся по всем.
Навязчивая тема "мести", "отмщения" тем более странно выглядит, что мало стыкуется с тем психологическим портретом Толстого, который сам же Варламов рисует: Толстой у него не мрачный мизантроп, а жизнелюбивый, широкий и щедрый человек. Таким же видели его и современники: "Колоритен, беззлобен, добродушен, настоящий русский барин".
Ладно -- Толстой, но то же самое пишет Варламов почти обо всех его "собратьях по перу": "Эренбург отомстил Толстому... за антисемитские обертоны или за высылку из Парижа". После чего "приготовил новый роман и новую литературную месть похлеще прежней". "Булгаковская желчь и горечь, когда он сравнивал, как живет Толстой и как живет он... вся неприязнь к Толстому... сконцентрировалась и вылилась на страницах "Театрального романа"". "Федин вывел (Толстого) в образе несимпатичного драматурга, пижона и эстета Петухова... и, возможно, таким манером отомстил за Бессонова -- Блока". (С чего бы Федину мстить за Блока) "И то, что Бунин Толстому не отомстил, хотя мог бы".
Надо бы показать это местечко с цитатами С.П., он это тоже любит.
Вечером был в Центре Галины Вишневской на Остоженке на спектакле театра "Вишневый сад" "Священное чудовище" по пьесе Жана Кокто. Что-то среднее "Все о Еве" со старческим окончанием. О спектакле не говорю -- все это чисто и почти безукоризненно. Особенно хорош сам Вилькин -- мощный и лаконичный. Точно работает и Ольга Широкова, иногда в ней просыпается мощь. К сожалению, хуже дело обстоит с молодой актрисой, которая должна быть ее противницей. Не с кем бороться.
Невероятно понравился сам центр -- прелестный маленький театр, удобный и чистый. Наверху квартира Вишневской. Сколько я все в свое время написал, пока шло строительство -- а все-таки и театр, и центр работают. Но кое-что и узнал: оказывается, в свое время я не ошибся. Вишневская купила землю, позади центра выстроен жилой комплекс. Что-то при строительстве, наверное, отошло к Москве. Но центр теперь на госбюджете. Сейчас Вишневской 80 -- все успела.
Но Саша Вилькин был бы не Сашей, если бы не вручил мне для чтения некий свой труд.
Свободное копирование
