2 октября, четверг. Ну и денек, если по фактам: с семи, еще не вставая, начал вычитывать словник, в девять уехал в издательство, а уж потом так накатило, что домой приехал не раньше одиннадцати вечера.
Ни одна книга не занимала у меня столько времени: на словник практически я убил все лето. В одиннадцать тридцать уже сидел у Натальи Евгеньевной Рудомазиной в издательстве, и переносили с нею правку. К счастью, сообразил и поехал на машине, рукопись еле вошла в портфель.
По обыкновению, заглянул перед поездкой в наш на "Университете" магазин купить что-нибудь сладкого для замечательных девушек в редакции, и когда шел с коробкой к машине, встретил Ашота. Ну, слава богу, день начался хорошо, Ашот был с хорошими вестями.
Оказывается, только что он положил мне в ящик вырезку из "Коммерсанта" -- я оказался в шорт-листе премии Ивана Бунина. Это не могло, к слову сказать, случиться без участия БНТ -- он состоит в жюри, где председателем Бэлза. На фоне всей последней ситуации, когда мой жизненный обзор снижался, и я все время чувствовал, как обстоятельства оттесняют меня от участия в литературном процессе, вернее в его гласной, публичной, представительской части, это меня, конечно, сильно порадовало. Кстати, я тут вспомнил Татьяну Москвину, с которой встречался на дне рождения С. Арцибашева. Она тоже сетовала на наш премиальный в литературе процесс, почти полностью коррумпированный и подчиняющийся групповым интересам. Литература и не читается, и пробиться почти не может. Говорила, правда, Москвина о "Букере". Тогда она сказала: "Чтобы победить, я и не мечтаю, но хотя бы оказаться в шорт-листе! Это ведь влияет и на публику, и на издателей". Я-то думаю, что здесь у меня, если говорить об "открытом мире", а не о признании "нашими", то есть своим, скорее патриотическим, чем литературным лагерем, у меня, много лет работающего в литературе, первая заметная удача. В глухом колодце долго не просидишь!
Подвез Ашота до площади Восстания, он отправился куда-то в налоговую инспекцию. По дороге потерли наши институтские дела, а главное, грядущую финансовую новость: установку у нас банкомата, через который пойдет вся зарплата. Об этой новости я уже неоднократно слышал. Если бы это еще был Сбербанк, кредитные карты которого ходят по всей Москве. Но это какой-то "дружеский" банк со всеми вытекающими последствиями. Возникает ряд вопросов, а будут ли в этом автомате постоянно деньги А насколько это удобно всем Светлана Михайловна, наш кассир, чувствует себя ущемленной. Идут разговоры и о неоправданно крупной сумме, которую институт должен заплатить за это удобство. Оно сомнительно уже в том смысле, что накануне зарплаты денег в кассе не перехватишь. Частный банк не государственное казначейство -- накануне зарплаты деньги в автомат не заложит. Пока устоявшееся в народе мнение таково: не очень наше начальство, а точнее, проректоры и главбух, хотели бы, чтобы кто-либо, даже самый ближний круг, заглядывал в их кассовые ведомости.
Очень интенсивно поработал с Натальей Евгеньевной над рукописью до двух часов. Для опытнейшего, как она, человека в моей рукописи, как я и ожидал, открываются все новые и новые мелкие ошибки, небрежности и разночтения. Боюсь, что у меня никогда, с советского времени, не было так точно и исчерпывающе вычитанных книг. Я уже не говорю о совершенно новом качестве, с которым мы делаем словник.
Опять, когда проходил по бесконечным коридорам здания "Дрофы", вернее, объединения, подумал о тех объемах продукции, которые уже никогда в ближайшее время здесь не появятся.
К трем часам уже был в институте, успел даже пообедать в столовой. В три пятнадцать начался ученый совет. Людмила Михайловна говорила о приемных экзаменах, где выделила две проблемы: наши довольно куцые рецензии на присланные работы, где, скорее, "да" и "нет" и разнобой в оценках по литературе и русскому языку. Естественно, подбросил дров и БНТ, напирая особенно на объемы преподавательских текстов. Отчетливо понимая, что это суждение направлено и против кафедры, я расширил это положение, вспомнив о том, какие ничтожные рецензии наши преподаватели с других кафедр пишут иногда на контрольные и курсовые работы заочников. С моей точки зрения, главное в рецензии на приемную работу -- не количество строк, а наличие мысли. Говорить здесь о разнобое в оценках в маленьком институте достаточно трудно. Это не десятки тысяч работ, как в большом вузе, а лишь полторы-две сотни. Я вспомнил о том времени, когда, чтобы не было упоминаемого разнобоя, я читал, например, все до одного этюда. Значит, кому-то надо прочесть сочинения. Не сказал, но подумал, что при наших условиях и за сдаваемыми мастерами рецензиями, за их содержанием и проработкой должны следить три человека: ответственный секретарь комиссии, председатель предметной комиссии, т.е. я, и председатель комиссии приемной. Но это значит, что, например, у заведующего кафедрой и отпуска, как у меня, нет. Впрочем, со следующего года за эту работу будут платить почасовую.
В принципе, я люблю тяжелые и насыщенные дни, хотя потом их так тяжело "записывать". Вообще в последнее время я много думаю о содержании и необходимости дальше вести дневник. Есть ощущение, что в нем что-то обмелело, возможно, я из тихого оппозиционера постепенно превращаюсь в тихого обывателя, которому заткнули рот зарплатой. Возможно, здесь и отсутствие Вали, которая сторожила мой внутренний мир. Вспоминаю ее постоянно, наверное, она была еще и единственным моим полным другом или даже просто моей душой. Ехали, например, сегодня же с Ашотом на машине, а впереди скорая помощь, белый уазик с крестом -- вот на таких же машинах ее возили три раза в неделю в больницу. А может быть, и сейчас она едет в одной из этих машин
В четыре тридцать, когда закончился ученый совет, пошел на семинар. Ребята по этому поводу, почти сдвоенного семинара, не очень брыкались, тексты Володи Репмана у них уже были прочитаны, а в ближайший вторник они получали свободный день. Ну, что здесь особенно нужно было говорить С большим скрипом, как отчет за первый курс, я принял восемь страниц написанного за год текста. Володе нравится обстановка вуза, нравится чувствовать себя студентом элитного вуза, а вот писать ему особенно не о чем. Восемь страниц, написанных скорее ловко, чем хорошо. Это опять детство, юность, с которой начинают многие писатели, но в тексте есть какой-то рассудочный журнализм, все направленно на скорый эффект, на показуху. Впрочем. Сам Володя -- милый, ласковый паренек, который сидит на лекции, склонив голову на девичье плечо. Ребята с еще большей зоркостью и смелостью, чем я, увидели все недостатки этой прозы.
Еще днем позвонил Павел Быков: не приду ли я на спектакль "Распутин" в "Геликон-оперу", он, Паша, сегодня поет. Согласился, потому что уже давно решил, что ни от чего в моем положении не надо отказываться. Паша, который еще чувствует некоторую свою вину передо мною из-за бегства из оперы Покровского, куда я его рекомендовал, надо сказать, понимает, что совершил он "исход" не зря. Но, как всегда у Паши, была еще одна веская причина, чтобы меня позвать на "дефицитный" спектакль, о котором только что говорило телевидение. Кстати, сам худрук Бертман говорил в телевизионный рупор, что это замечательная опера, с замечательной музыкой. Показали тут же и автора этой музыки: американского композитора Джея Риза. К сожалению, этот, судя по физиономии, американский еврей оказался менее талантлив, чем наш Бертман. Но зачем я был нужен Паше Сразу же после спектакля он показал мне бумагу, которую он смастерил на имя Лужкова и которую должен был подписать Вл. И. Гусев. Советовался, как все написать ловчее. Все тот же квартирный вопрос, покупка квартиры по сниженной цене. Другая причина -- показать мне свою новую жену, певицу из Большого -- очень красивая и, кажется, хорошо поющая молодая женщина. В Большом театре она поет Татьяну.
Недостаток самого спектакля -- это очень слабое либретто и очень однотонная, почти оформительская музыка. Практически ни одной запоминающейся мелодии, однообразная оркестровка. Прорыв был, когда возникла цитата из Чайковского. Это в самом начале оперы. Как бы рисуя обстановку эпохи, возникли белый и черный лебедь. Тень Матильды Кшесинской и намек на ее отношения с Николаем Вторым. Но все это надо знать, и многое здесь, чтобы понять, надо знать, чего публика не знает. И когда прозвучали несколько тактов "Боже, царя храни...".
В либретто обнажились коммерческие притязания авторов. Волнующий сюжет, про простого мужика почти поселившегося в царских покоях, не помещался на сцене без ряда объяснений. Объяснили. Появилась некая в самом начале оргия у Распутина, потом кафе-шантан, где в женском платье, как он сам писал о себе в своих мемуарах, танцевал князь Феликс Юсупов. В конце спектакля в рыжем, почти красном парике даже заговорил Ленин. Было почти все: и яйца Фаберже в оформлении, и эдакая "повязкочка" на чреслах статистов, затянутых "под голое тело" в трико, которая явственно вопияла, что эта "висюлька" и есть мужской половой член. Пели артисты все очень неплохо, замечательно играл довольно большой для зала в бывшем Театре Калягина на Новом Арбате оркестр. Дирижер Константин Чудовский, со своими роскошным артистическим жестом и великолепной шевелюрой, был, на мой взгляд, лучше всех. Мне кажется, он просто гений.
Я сидел во втором ряду. Программа спектакля стоила 150 рублей.
Свободное копирование
