27 августа, среда. Замечательно отгуляли вчера день рождения С.П. Часов в десять уже раскалили баню и сидели по очереди в ней. Потом я пошел спать, немножко почитал Бахыта Кинжеева, но уже в три часа ночи неутомимые банщики и банщицы разбудили меня, чтобы начать следующую серию -- праздничный шашлык. Володя жарит его всегда мастерски. Утром, пока все еще спали, я дочитал "Из книги счастья", повозился в саду и прочел рассказ Олеси Николаевой "Полет шмеля" в том же 11-м номере "Нового мира".
В "Году счастья", в этой первой части, которую я читаю после второй, несколько другая задача. Это скорее мысли поэта о времени и о своем ремесле, все замечательно умно, возвышенно и светло. Но самое главное, что меня просто потрясло, -- это таинственное искусство, вернее, умение восстановить и зафиксировать то дальнее время, которое знаю и я, но которое фантастически помнит писатель. Какие подробности, какая удивительная точность, вплоть до цены на мороженое и пирожок! Уже во мне, так внимательно за всем следящим с юности и давшим себе зарок все запоминать, все это истончилось и пропало, а здесь живет. Редкая книга.
Начав читать Олесю Александровну, я сразу же вспомнил вчерашний дневной с ней разговор на кафедре, когда мы говорили об атмосфере в жюри "Букера". Ее мысль о том, что Букеровский роман, когда жюри собирается из достаточно разных людей -- здесь я с ней не очень согласился, -- собирают как заговорщиков, в разных костюмах, но с одной и той же внутренней либеральной установкой, и поэтому решение жюри -- это система договоренностей и внутренних соглашений, прикрытых модным словом "консенсус". Она рассказала о том годе, когда кто-то из членов жюри лоббировал своего приятеля из Израиля с плохоньким детективом. Я смутно это помню, а здесь вспомнил еще и потому, что вся наша литературная жизнь -- это некоторые сомнительные консенсусы.
Рассказ, конечно, запоминается, но в нем такая при всей изысканности слов литературная постмодернистская простота, что диву даешься! Писательница пишет рассказ о некоей пожилой простой женщине, которая купила гроб, "на смерть", а ребятишки этот гроб украли и катаются на нем, как на санках. В этой "прописи" слишком много условного, включая, как эта женщина гроб обживает, стелит в нем постель и даже в нем спит. Ну, а потом и жизнь и смерть в лице некоего прототипа тоже женской породы эту модель опровергает. Здесь же еще несколько христианских идей Олеси Александровны, которым я не могу не сочувствовать, но которые как-то тонут в этих точно сделанных фразах. Проза поэта. Ее поэма, которую она читала в Доме литераторов, мне понравилась больше.
Домой приехал в семь часов и сразу же взялся за книгу Георгия Елина. Здесь, как и у Кинжеева, масса очень точных и ярких деталей прошедшей, но уже литературной жизни, шедшей параллельно. Я ее почти не знал, хотя несколько раз мое имя упоминается в этом большом мемуаре. Населен он людьми другого круга, скорее, не круга Распутина, Белова и Крупина, а Слуцкого, Окуджавы, Бакланова, много в книге юмористов. Сам Георгий добрый и легкий человек, склонен в своих писаниях к облегченному видению мира. Иногда что-то милое, но с затаенной неприязнью придумывает. В частности, он так описывает мое обнаженное фото. Дело все происходило в Ислоче. "Только Сергей Николаевич Есин являет собой образец здорового образа жизни: не пьет, не курит, легкой поступью совершает вечерний променад. А по утрам показательное макание в навозную речушку. Зазывает зрителей:
-- Все идем смотреть, как я голым моржую! Трепетно, да: литгазетовская рубрика "Неожиданный ракурс" отдыхает".
Приблизительно так же трепетно пишет Георгий и о Юре Полякове. Это при поверхностном просмотре.
Свободное копирование
