5 августа, вторник. Еще ночью проснулся от гула: это стеной идет дождь. Утро тоже серое, безветренное, и на деревья, стоящие без единого колебания, льется и льется безостановочно вода. Опять снилась Валя, будто бы мы с нею ели шоколад, вкус этого шоколада я помню до сих пор. Иногда думаю о том, почему не похоронил на кладбище, было бы куда пойти и еще раз попросить прощения.
Утром, не вылезая из постели, просмотрел свежий, восьмой номер "Нового мира" -- там новая публикация из огромного архива Неи Зоркой, на этот раз все о той трагической ситуации 68-го года, когда ее собственные товарищи выгнали ее из партии. Пока отложил, потому что еще свежо трагическое дыхание предыдущей публикации, посмотрел библиографические листки, поискал свое имя, погоревал, что вроде бы мной никто не интересуется, нигде я не бываю, как говорится, не тусуюсь, и сообщество литературы отвечает мне тем же. А после этого сел за компьютер и стал приводить в порядок дневник и доделывать словник. Словник, количество вложенной в него моей неквалифицированной работы почти равно написанию довольно большой работы.
Все время хотел съездить попрощаться с Солженицыным. Испугали дождь и, казалось бы, незнакомое место, выбранное для прощания: ритуальный зал в новом здании Академии на площади Гагарина. Вечером по телевизору показали кусочки церемонии с участием главных действующих лиц. Ощущение небольшого количество народа: что испугало, дождь или вот этот самый официальный привкус, когда церемонию превратили в государственное действие. Мне показалось, что семья пыталась этому противостоять, по крайней мере, ссылаясь на мнение покойного, не захотела никаких речей. Речи в этих случаях вещь опасная, тем более существуют разные точки зрения и на личность писателя, и на всю его историю. В этот же день я звонил Игорю Котомкину, он передал мне мнение одного своего немолодого и уже прошедшего войну знакомого: тот специально, когда всем было известно, что письма военной поры перлюстрируются, в своем письме упомянул в специфическом контексте Сталина, чтобы уйти с фронта, попасть в лагерь и сохранить себе жизнь. Меня удивило, что это не единичное мнение, что-то подобное, помнится, промелькнуло в письме школьного друга Солженицына К.С. Симоняна, за которое он, впрочем, быстро покаялся.
К часу дня приехал Коля Чевычалов, и мы с ним поехали смотреть Алёшу. Здесь нужны некоторые объяснения. В свое время чуть ли еще не с пяти лет Алексей ходил для физического развития в какой-то хореографический кружок, а потом буквально рядом открылось при народном балетном коллективе "Гжель" (некое подобие ансамбля Игоря Моисеева) хореографическое училище. И вот до семнадцати лет Алёша ходит туда и даже, как в институт, уже поступил на последние курсы в так называемую Академию. Но выход в ансамбле только на характерные танцы, и именно так руководитель и видит судьбу Алексея, т.е. ансамбль, но мальчику хочется классику. Казалось бы, у него есть все для этого: рост, красота, стать, наконец-то, и вот в качестве изощренного консультанта я и попросил выступить Николая.
Свободное копирование
