4 августа, понедельник. По совету С.П. не включаю утром ни радио, ни телевизор. Он где-то прочел, что это взвинчивает, день надо начинать спокойнее. Около девяти получаю эсэмэску от Ашота, всего два слова: "Умер Солженицын". Часа через два по "Эхо Москвы" один из его сыновей сказал: "Вечером работал, а ночью стало плохо, вызвали скорую помощь, но она помочь ему уже не успела". Здесь можно позавидовать: такая широкая и ясная в своем результате жизнь и такая счастливая смерть. Я вообще много в последнее время думаю о смерти, которая уже рядом, недаром уже второй роман пишу о покойниках или от лица покойника. Снится Валя, сны разные, много думаю о том, как она уходила, как мы ее хоронили, думаю об урне, расписанной зелеными цветами, которая еще в крематории в Ново-Никольском. Все в квартире, но еще больше в моей жизни цепляется за нее. Оказывается, так неизмеримо много значил даже сам факт ее жизни, в больнице ли, на расстоянии, я был прикован к вечному диалогу с ней. Теперь нет ни диалога, ни бесспорного авторитета по любым оценкам в жизни.
Когда уже сидел в машине, чтобы ехать в институт на консультацию, раздался звонок от какого-то радиоканала: не выскажитесь ли о Солженицыне Здесь же из машины и наговорил текст. Было несколько тезисов: во-первых, говорить о нем много бессмысленно, много нельзя говорить об Альпах, или Кавказских горах, или о Памире, мы лишь называем понятие. Вот таким и был Александр Исаевич. Во-вторых, сегодня в первую очередь надо говорить не о его литературном наследстве, а о его характере, потому что литература всегда проистекает от характера. А что касается самого этого литнаследства, то время проведет безжалостную селекцию, останется, как и от любой классики, немного, но все что он написал, будет в научном обороте литературы. Голос с радио мне сказал буквально следующее: "У нас уже многие говорят о Солженицыне: вы, как всегда, в самую точку".
Вечером по первому каналу была большая передача о Солженицыне с участием Сараскиной и Сокурова. Они говорили интересно и обжигающе, по решимости и ощущению пути писателя. В этой ли передаче или в другой Наталья Дмитриевна говорила, что современные писатели не простили ему ни литературной славы, ни собственного литературного молчания. Кстати, в пересказе радио Ганичев поставил его в первый ряд современных писателей. Почти рядом с собой.
Поехал в институт, но сначала в "Российский колокол", отдавать верстку.
Для меня уже дело спорта проводить консультацию -- эта тридцать третья или даже тридцать четвертая, -- главное не повториться, здесь всегда в первую очередь выбираешь интонацию. На этот раз я все время кружил вокруг прошлого списка, объясняя его темы и как следовало бы написать. В процессе получил ощущение крайнего невежества. Да и народа поменьше, чем было в прошлом году. В зале только несколько человек реально представляли, кто жил в Михайловском, а кто в Шушенском -- "Два села -- Михайловское и Шушенское". То же самое почти по всем другим темам.
Вечером перед сном читал "Российскую газету" -- она в подтексте, выполняя свой объективный долг, все время пишет о мерзости жизни. Невзлину, бывшему ректору РГГУ, которого судили заочно, дали пожизненное заключение. За этой фигурой, так же как и за уже сыгравшим все Чахмахчяном, я внимательно слежу, потому что оба, имея специфически нацеленный на материальное характер, полезли в мое гуманитарное, на что я положил жизнь. Оказывается, бывший ректор РГГУ не только отдавал приказания, был "заказчиком" и лично передавал исполнителям фотографии и адреса будущих жертв, но и еще -- это из приговора -- похитил имущество "ЮКОСа" минимум на три миллиарда рублей и не уплатил налогов 26 миллионов. Невзлин сейчас в Израиле, и Израиль его не выдает, но зато, кажется, будет объявлен в международный розыск, и значит, вряд ли осмелится куда-либо выехать за свой израильский рубеж. Имею ли я что-либо против евреев Ничего, но уж слишком...
На той же странице газеты жуткие подробности под заголовком "Убрать свидетеля. В Пушкино расстрелян предприниматель, давший показания против мэра". Газета подчеркивает -- "по сути, произошла показательная казнь", потом идут леденящие душу подробности: "Едва предприниматель Валерий Казаков вышел из дверей прокуратуры подмосковного Пушкина, его в упор расстреляли из автомата Калашникова. А вместо так называемого контрольного выстрела его добили ножом -- перерезали горло. После чего убийцы скрылись". Так в какой стране мы живем
И здесь же, в газете некоторые, дополнительные, так сказать, уравновешивающие сведения из уст прокурора Москвы: преступность снизилась, в том числе на 15 процентов число умышленных убийств -- это убийства, похожие на то, что произошло в Пушкино, увеличился процент раскрываемости. Увеличилось также количество грабежей, избиений с тяжелыми последствиями, преступлений, связанных с наркотиками, и число изнасилований. Убивают реже, а насилуют чаще. Прокурор, несмотря на возникшую в моде политкорректность, когда нельзя называть никого "лицом кавказской национальности" сообщил, что 44,5 процента всех преступлений в столице совершают гастарбайтеры. Что за город, в котором мы живем!
Свободное копирование
