14 июля, понедельник. До того как без пяти одиннадцать приехал на работу, мне звонила Людмила Михайловна. Я честно думал, что все это забота, чтобы я вовремя привез темы этюдов для экзаменов. Но без пяти одиннадцать, когда я поднимался по эскалатору на "Пушкинской", мне позвонил Тарасов и, как решенное, сказал мне, что они уже выезжают на похороны Приставкина и что я заявлен как выступающий на этих похоронах. Тут я понял -- не отвертеться. Наша институтская "Газель" стояла уже в воротах. Сидели Б.Н., Надежда Васильевна и, как носители корзины с цветами, Влад. Ефим. и экспедитор Коля. В машине при всех я сказал БНТ, что, конечно, если он настаивает, -- я выступлю. Выступать мне, конечно, не следует: во-первых, потому что я не был с Приставкиным в хороших отношениях, а во-вторых, я не могу выступать на похоронах человека, который в числе других 42 подписантов поставил свое имя под печально знаменитым письмом. Я сказал БНТ, что это письмо могло лишить будущего и работы и его, и меня. Ну да ладно, про себя я уже составил коротенькую речь.
Похороны проходили в Доме кино, в хорошо мне знакомом Белом зале. Все с правительственными атрибутами, гвардейцы, шагающие гусиным шагом, белые перчатки, довольно много людей, но по преимуществу другого, не моего лагеря. Распорядитель провел и поставил в очередь перед всеми шеренгу людей со смутно знакомыми чиновными лицами. Моя интуиция меня не подвела и на этот раз. Ехать было не надо, я здесь оказался чужаком, были все "свои", узкий круг демократов и узкий круг администрации во главе с Нарышкиным. В первом ряду сидел Белла Ахатовна в черной шляпе, через два стула от нее -- Алла Гербер. 77-летний Приставкин лежал в роскошном гробу красного дерева весь лимонно-желтый, с бумажной молитвой на лбу, я его не узнал. Вел панихиду С.А. Филатов, на сцене сидела роскошная молодая жена Приставкина Марина. Надежда Васильевна рассказала мне несколько фраз из тех, что ей сказал в свое время Анатолий Игнатьевич. Выступали Бунимович, самодовольный Чупринин, узнал наконец-то того человека с трудно запоминающейся для русского уха фамилией, которому мне Чубайс сказал звонить насчет ремонта института, но который так и не отозвался. Выступила даже Богуславская, все говорили о необыкновенной отзывчивости и великой душе Приставкина, Богуславская даже сказала, что в зале она видела Есина и сегодняшнего ректора Тарасова. В конечном счете, мне, а значит, и институту, слова не дали, список из представителей в основном еврейской интеллигенции был большой. Все речи были неструктурированные, скорее, о себе и воспоминание о времени. Все это для меня походило на похороны Левитанского, о которых я писал в "Независимой газете". С.А. Филатов старательно дал слово только своим, светить заявленного меня на большой публике не стали. Естественно, ни слова не было сказано о тех скандалах, которые освещались прессой по поводу некоторых "прощенных". Правда, в отличие от правосудия милосердие не делает ошибок, но было ли оно в тех случаях, о которых писала пресса, милосердием В моих дневниках кое-что об этом есть. Свою статью в "Коммерсанте" Лиза Новикова назвала "Инженер человеческих судеб" и написала, что назначение покойного советником президента -- это лишь почетные "отступные".
Вечером ходил в баню и пек блины. Начал готовиться к сороковому дню, все время чего-то покупаю. Как я хорошо теперь понимаю слова М.О. Чудаковой после смерти Ал. Павловича: "На меня небо упало". Инфляция просто кипит, а Путин и нынешний президент Медведев ее не замечают. Как оказываются долговечны даже очень старые речения и песенки. "Всё хорошо, прекрасная маркиза". Вчера за литр молока "Домик в деревне" заплатил 42 рубля 50 коп., а совсем, казалось бы, недавно это стоило 20 рублей. 18 или 19 рублей стал проезд на метро.
Свободное копирование
