22 мая, четверг. Утром Анатолий подвез меня до площади Восстания. Дошел до Московского отделения и отдал Ире верстку "Кюстина". Приехал пораньше, чтобы успеть до конференции на прощание с Риммой Казаковой. Как я писал, она умерла внезапно на 76-м году жизни. Каким-то образом у меня с ней, несмотря на возникшее в начале перестройки размежевание, отношения сохранились, и даже дружеские. Видимо, здесь играли роль ее открытость и прямота. Немаловажным являлось и качество ее поэзии. Я вообще в литературе стараюсь дружить лишь с подлинными людьми. Довольно долго сидел в кресле в Большом зале Дома литераторов. Народ шел и шел, и в этом была какая-то подчеркнутая настойчивость. Кстати, люди все по виду не очень процветающие и очень немолодые. Будто весь Союз писателей Москвы, который она возглавляла, демонстрировал свою твердость и единство. Цветов была масса, в зависимости от того, как и кто из этих стойких и упорных демократов в жизни устроился: от двух гвоздик до корзин с розами и охапок тюльпанов. Мне как-то давно, а здесь и подавно, перед лицом смерти стало безразлично: кто эллин, а кто иудей. Больше стали интересовать страдания каждого человека и его духовная сила. Из знакомых встретил Сергея Филатова, который теперь, наверное, и возглавит Союз писателей Москвы, а может быть, Кублановский. Я знаю, что на конференции Филатов тоже планируется в какое-то большое выборное начальство. Из других знакомых видел после многих лет полного неведения Черниченко. Как же его звать Он шел, опираясь на руки двух каких-то женщин сильно оплывший и, видимо, больной. Счастлив, кто уходит в иной мир стремительно и неожиданно.
К 12 часам перекочевал, обогнув квартал, на Поварскую. В здании МСПС, откуда меня так элегантно выставил Ф.Ф. Кузнецов, поддержанный моими молодыми и старыми молчаливыми друзьями, должна была состояться конференция Международного литфонда, делегатом которой я внезапно оказался.
Во время вчерашнего разговора Юра Поляков настаивал на том, чтобы, если мне предложат кое-что покрупнее, чем член президиума, я не отказывался. Я про себя молился, чтобы этого не случилось, но тем не менее решил, что вести себя буду, как всегда, независимо и не буду пытаться с кем-либо налаживать отношения. А самые скверные отношения у меня с Ф.Ф. Кузнецовым, потому что я не доверяю ему и как писателю, и как человеку, совершенно не лишая его невероятной ловкости и замечательной советской демагогии. Так убеждать престарелых писателей, которые, как правило, ничего не понимают в жизни, и так изумительным и заштампованным слогом писать бумаги никто, кроме него, не умеет. В какой-то степени я им восхищаюсь. Так вот, именно он меня и "осадил". Потом мне рассказали, что когда несколько человек из прежнего состава работающих в руководстве Литфонда писателей, а там людей, близких мне по своему звучанию -- от Сидорова до Кондаковой -- много стали все же настаивать на моей кандидатуре, Феликс Феодосьевич был категорически против моего участия в руководстве. Даже в бюро я попал только после того, как Поляков и Кондакова сказали, что уйдут с конференции, если Феликс не включит меня в "список инициативной группы". Вся наша так называемая демократия заканчивается на этих "инициативных группах". Аргумент у Юры был такой: нам в руководстве нужен крупный действующий писатель. Но, в принципе, я Ф.Ф. понимаю: как сверстник, воспитанный в той же системе, я прекрасно разбираюсь в его уловках, как хозяйственник я вижу, что именно за некоторыми его ходами стоит.
Слух о моем возможном "движении", видимо, как-то просочился. Уже вечером мне позвонил Володя Бояринов, чтобы я регистрировался не по квоте Союза писателей Москвы, а по спискам Московской писательской организации. И его я понимаю: ему, как и Ф.Ф., с их желанием "властвовать" везде и над всеми парить, хотелось бы порулить финансовыми потоками, как он рулит в Московском отделении и в Международном сообществе писателей. Не будем забывать также, что у "главного хозяйственника" Международного литфонда был оклад в 5000 долларов, а у председателя, каким был Ф.Ф., 2500.
Смысл этой конференции заключался только в том, чтобы потом дезавуировать ту самую "самовольную и самовластную" конференцию, которая уже прошла, организованная И. Переверзиным, и которая выбрала начальником Литфонда Станислава Юрьевича Куняева. Поэтому довольно много говорили о положении дел в Литфонде, хозяйственное управлением которого лежало на этом самом Ване. Но и о Стасике тоже было сказано. Поляков рассказал, что Стасик лично позванивал по областным организациям с призывом не ездить на конференцию новую, и одним из аргументов его был: "Поляков еврей". Это забавно, но и об этом говорилось. Здесь же надо выделить два интересных момента. Первый -- опять из выступления Полякова -- о том, что три года назад, именно Поляков и Кондакова предупреждали о некотором волюнтаризме и вороватости персонажа по имени Ваня. Но именно в эти критические моменты его всегда и неизменно в надежде, что "выправится", поддерживал именно Ф.Ф. А как не поддержать, если получаешь такую зарплату!
Второй замечательный момент -- это выступление Бояринова, который очень едко, с прекрасными литературными тропами, живописал, как в Минюсте вдруг проснулась невероятная любовь к русскому Ване, и они за четыре дня зарегистрировали конференцию Ванину и Стасика, хотя обычно делают это за месяц-полтора. Зарегистрировали, несмотря на письмо, поступившее от еще недавнего председателя. На фоне довольно абстрактных выступлений президента о коррупции изложенное выглядело просто занятым. В сердце закона! Вообще, много говорилось о Ваниной деятельности, о его даче в Переделкино, о некоторых деньгах, которые исчезали, потому что они "пошли на борьбу с Голумяном". Голумян -- это предшественник Вани, который, как и Ваня, еще ходит свободно по нашей московской земле. Много говорилось о феномене внезапной измены Феликсу Феодосьевичу его постоянного соратника Валерия Николаевича Ганичева. Ганичев за собой увел и Союз писателей, видимо, подчиняющийся ему, как рота старшине, когда тот ведет ее в баню.
Всех выступлений и реплик не перескажешь. Также не перескажешь все мотивы, руководствуясь которыми, действовали и говорили писатели. Я выступал несколько раз. Первый, когда заговорили о своеобразной "смене ориентации" Союза на Комсомольском. И вот тогда я попросил объяснить мне, почему это произошло Я-то ведь помню, как Ганичев, сидя рядом с Кузнецовым на исполкоме, когда снимали Ларионова, говорил, как нужна эта организация. Еще до этого говорили, что знаменитое здание на Комсомольском СП уже почти не принадлежит и, того и гляди, с ним придется прощаться, и вот, дескать, поведении Ганичева мотивируются именно этим, с падением Международного литфонда и падением МСПС освободится новый дом. Говорили также о крепкой сплотке Переверзина и Ганичева. Потом я выступил с категорическим личным протестом, когда Ф.Ф. в раздумчивой манере начал говорить о том, что хорошо бы объединить вместе две структуры, которые уже и сейчас под его командой, МСПС и фонд. Ну, да хватит! Самое интересное из всего было знакомство с Валерием Туром, замечательным собеседником и много знающим человеком. Из действующих лиц мне понравились младший Куницын, Володя Еременко, с которым я, кажется, окончательно помирился и который тоже много занятного рассказал о продаже Союзом писателей на Комсомольской акций "Литературной России" и о роли в этой истории самого главного писателя.
Домой пришел счастливый, оттого что еще не закабалили, остался свободным человеком, и рухнул спать.
Свободное копирование
