24 апреля, четверг. Невероятно долго ехал с соседом Анатолием в больницу -- из Кремля кто-то, видимо, выезжал, огромное стадо машин безропотно сорок минут стояло возле Большого Каменного моста. Так ли перекрывают Лондон, когда выезжает английская королева В передачах по радио, специализирующихся на автомобильных пробках, слышится глухое ворчание на режим Путина. В больницу почти опоздали.
Поднявшись наверх, в отделение, В.С. я встретил уже у лифта. Она была одета, казалась вялой и шла плохо. У нее появилось то же выражение лица, что и раньше: улыбка тяжело психически больного человека. Но с сестрами и нянечками мы уже точно определили, что ухудшение ее состояние связано с ее неумеренным пользованием снотворным. Я догадываюсь, что последний раз тавегил ей принесли дорогие подруги Алла или Таня. Вероятно, она договорилась с ними по телефону. Весь запас я немедленно ликвидировал, в ответ услышал старую песню: "Есин, этого я тебе никогда не забуду". "А может быть, ты не забудешь, что я год с лишним почти каждый день езжу к тебе в больницу"
В общем, несмотря на ее самочувствие, я постарался на нее воздействовать и немножко поскандалил, но зато сам успокоился. Дай Бог, ей станет немножко лучше. Ест она плохо, купленный холодильник полон еды.
По дороге в институт состоялся очень интересный разговор с Худяковым о кандидатах на премию Москвы. Кое в чем мы с ним сошлись, но опять просьбы, ссылки на бедственное положение кого-либо. Значение премии не поднимается, а постепенно она обрастает какими-то не относящимися к искусству альтернативами. В понедельник, как договорились, состоится заседание секции, вот там и будем все смотреть. Правда, кое-где есть резервные лакуны, в частности, не претендуют на премию дизайнеры. Но есть и забавные новости: Костюк на премию Москвы безальтернативно по номинации "цирковое искусство" выставил свою дочь. Везде: сын или дочь.
В три часа в институте начался ученый совет. До этого я пообедал в кафе "Форте". Из мелочей обнаружил, что местный повар-узбек изобрел занятное блюдо: гречневую кашу он подает с корейским соевым соусом. Занятно. На совете все было, как всегда, т.е. не принципиально и скучно. БНТ, видимо, был занят и куда-то гнал. До этого он пытался передать мне папку с напечатанными текстами воспоминаний студентов и преподавателей, том которых институт готовит к юбилею. Как члену редколлегии. Я отказался, ибо не участвовал в обсуждении плана, да и вообще впервые о своей такой высокой миссии слышу. Также БНТ предложил мне выдвинуть на должность профессора Эдуарда Балашова. К этом вопросу у меня отношение сложное: "сухие" профессора, т.е. без степеней, множатся у нас, как зайцы. Но в этом случае справедливо на эту должность выдвинуть и Олесю Николаеву. Все, как уже сказал, проходило довольно скучно, все оживились только в конце, когда встал вопросе о курении в общежитии и когда заговорили о разных дисциплинарных действиях против студентов. Было даже предложение вообще запретить курение в общежитии. Я сказал, что запретить курить в собственном доме никому нельзя, а для студента общежитие -- это его дом.
Уже после совета узнал о некоем скандале, который произошел на кафедре русского языка, где вместо подавшей в отставку А.К. Михальской выбирали заведующего кафедрой. Было подано два заявления: М. Камчатнова и М. Ивановой, нашего декана. Оба доктора и профессора, и оба люди непростые. Резко против Ивановой выступил Л.И. Скворцов, а потом о ее самомнении и самоуверенности говорил и А.И. Горшков. Я уже прежде достаточно много писал о М.В., но внешне, как женщина, она мне нравится, нравится ее решительность и ее стиль в одежде. Но забыть не могу, как сразу еще до выбора ректора она говорила, что при новом ректоре именно она должна стать вместо С.П. Толкачева проректором по науке. Шестнадцать человек проголосовали против энергичной и самоуверенной женщины. Но удар держит она хорошо, на ученом совете вела себя так, будто ничего и не случилось. Если она уйдет из института, мне будет жалко.
В семь часов я оказался в Политехническом, на вечере поэзии. Эту традицию вечеров в Политехническом возрождает "Литературная газета". Такая бездна знакомых молодых лиц. Это уже моя среда: кого-то я принимал в институт, другие рассказывали мне, что я им говорил на собеседовании или при защите дипломной работы. Оброс мифами и легендами, как старая баржа. Началось все с фильма, где кадры из знаменитых съемок Хуциева, когда поэты читали стихи, соединились с другими подсъемками. Умные, молодые лица с явной энергией пробиться. Теперь уже ясно, что многие из читаемых тогда стихов и устарели, и часто очень, несмотря на всю тогдашнюю левизну, конъюнктурные. Интеллигенция всегда скромно поругивала власть, если не было возможности лизнуть ей руку. Среди них дорогое для меня лицо -- долгий план покойного Валентина Попова, главного героя "Заставы Ильича".
Потом начался сам вечер и вышел Поляков. Зал был почти полон. Юра сказал несколько слов о газете, которая впервые вышла в свет именно 24 апреля. Значит, вечер посвящен дню рождения газеты. Говорил о поэзии, о ее цикличности, об упадке ее сегодня. О поддержке в 1990-е годы телевидением и властью экспериментального крыла поэзии. Назовем это так. О мифе поэзии, об эпохе сказал также, что в то время упорно существовала и "реальная" поэзия, ее реальные обстоятельства.
Но началось практически все не с поэзии, а с вручения премии А. Дельвига, первого редактора "Литературной". На этот раз это были Егор Исаев, который так и не приехал из Переделкино, и Анатолий Салуцкий. Ему дали премию за роман, который я так еще и не прочел, и за публицистику последних лет. Салуцкий рассказывал о редакторах и газете. В основном о Полякове. Отмечает его, как особую и знаковую фигуру. На каком-то хвалебном пассаже Поляков оратора прервал.
Первым вышел Андрей Шацков -- и поэт, и одновременно чиновник министерства. Ему в известной мере мы обязаны возобновлением Дня поэзии. Он же объявил и тему вечера: весна и поэзия. От этой темы все довольно быстро отошли. Стихи самого Шацкова сюжетные, с привычными поэтическими шагами. Потом вышел кудрявый Шемшученко, тоже читал неплохо, с некоторыми вялыми находками смыслов. Это как бы прозаические сюжеты, переложенные на стихи. Закончил почти знакомой цитатой: "Да здравствует диктатура русского языка". Что-то подобное по интонации было у Вознесенского. В подборке выступающих чувствовался какой-то свой домашний подбор.
Анна Гедемин прочла стихотворение, по ее признанию, двадцатилетней давности. Хорошо, но все же нет неожиданной интонации, это все та же поэзия, которая прозвучала в кадрах Хуциева -- Евт. Возн. Ахмадул. Окудж. Пишу это все не дома, а прямо в зале, на своей крошечной портативке. Потом читал стихи Сергей Гловюк. Здесь так хорошо знакомый мне "акынизм", нагнетение слов и ожерелье мелких сюжетов. Я хлопаю в ладоши, потому что внимательно отношусь к слову. Выходит Нина Краснова. Здесь уже задышали и жизнь, и поэзия. И зал потеплел от ее очень простых слов.
Поляков, умница, замечательно ведет вечер, талантливо представляя каждого, для каждого находит свое слово. Вот пошла и молодежь. Андрей Коровин, мне, впрочем, не знакомый, читает "Памяти императора". Здесь опять жизнь, и опять довольно живое слово. Но все же слишком много непереваренных сюжетов. Любит сюжетное стихотворение, которое, впрочем, не "додавливает" до гладкой однотонной и отполированной поверхности. Достоинство вечера и читающих стихи поэтов в их полном разнообразии. Здесь стихи заклинания.
Дальше читает совершенно неизвестный мне Валентин Резников. Это политически-эстрадные "стишия", где и Сталин, и Соловки, и магаданский причал, "смешение кровей и переплетение наций". Поэтические и смысловые наблюдения, есть точные и остроумные. Снова женщина-поэт -- Елена Новожилова. Это тоже неплохо, но такая литинститутская девичья поэзия, с цитатами и отдельными, как острова, находками, хотя в отличие от литинститутских, ближе к жизни. Невыговоренные слова.
И вдруг -- Максим Лаврентьев. В выбранных им стихах чистая простота. Не читает "коронки", стихи новые. Зал ощутимо замер по-другому, когда он читал о "маленьких желудях". Сережа Мнацаканян остроумно заговорил, начиная свое выступление, об этом волшебном зале, где "даже поэтессы признаются, что они читали здесь стихи двадцать лет назад". Стихи о прошлом, об обратной перспективе.
Заканчивала все Надя Кондакова, у которой сегодня в газете большая подборка. Это оказались очень неплохие политические стихи с проблесками и чувств, и поэтической щедростью. "Огрузлые шмели", но Максим все же лучший.
Неожиданно для всех самым последним вышел Поляков и прочел прекрасное, без претензий стихотворение. Оно показалось мне настолько и про меня, что буду разыскивать текст.
Свободное копирование
