27 марта, четверг. Утром, не вставая с постели, тем более, что выходить буду не раньше трех, буквально вгрызся в мемуары Анатолия Гладилина в "Октябре", которые мне принес Толя Королев. Уж чего я там хотел найти, сейчас сказать не берусь, но какая это прелесть, читал запоем! Правда, все это о людях и времени, которое я хорошо знал. Даже про Литинститут были совершенно новые пассажи! Я еще сделаю выписки, а кое-что про Лит я даже почитаю своим студентам. Какая жесткая царила в нем атмосфера, но и какие были результаты! Но главное в этих мемуарах для меня совершенно другое -- это сам Гладилин. Какой он оказался умница, какой спокойный и беззлобный, без тени какой-либо мстительности или стремления взять реванш. Эпоха под его пером оказалась несколько иной, чем я, ее насельник, себе представлял. Какое у этого писателя оказалось раннее взросление и какой талант спокойного и несуетного аналитика. Ой, боюсь, что когда жанр полупубличного дневника мне надоест, не возьмусь ли я за мемуары, чтобы переписать свою жизнь еще раз.
Сегодня впервые никто к В.С. не пошел. В известной мере это и урок, и эксперимент. Я все время ввожу для В.С. некоторые трудности: "сама застегни пуговицу", "сама встань со стула". По мере того, как восстановились и интеллектуальные способности, я стал спрашивать про телевидение, что, дескать, сегодня смотрела в кино. Сегодня В.С. должна сама расплатиться с няньками, а потом идти на диализ. Коробку с бутербродами и на вечер среду, и на утро четверга я приготовил накануне. В освободившееся впервые время я не могу сказать, что много сделал. Что-то уточнил по дневнику, посмотрел мемуары Геннадия Красухина и одиннадцатый номер "Знамени", о котором мне говорил Женя Сидоров. Ну что, Гена, как всегда удивительная тяга к тому, чтобы что-то делать писательское, но внутренней идеи для этого нет. Готов на полемику, на перебирание эпизодов для своей сугубо московской жизни. У него своеобразное видение. В частности, отфиксированный мною факт, что том с его мемуарами принес мне директор книжной лавки у нас в институте, Гена интерпретирует как некое сгибание перед начальством. Ну, вот я уже и не начальник, а все тот же директор Василий Николаевич, когда я в лавку зашел, опять мне новый том писателя Красухина предлагает. Я сразу посмотрел на бумажную обложку: "Комментарий. Не только литературные нравы", а на задней обложке то, как себя Геннадий Григорьевич Красухин позиционирует: "...доктор филологических наук, профессор. Автор одиннадцати книг и более трехсот печатных работ о творчестве Пушкина, о современной поэзии и политического характера". Том я еще не прочел, а только "выбранные места" политического характера, отмеченные закладками, но чтение, судя по всему, волнующее. Сразу же отметил, что в первую очередь достается Сереже Дмитренко, который когда-то ушел из института. Комментарии Гены сами по себе интересны, цитирую и потому что демонстрируется метод автора -- слух, домысел, сплетня, старая канувшая в мелочь история, групповой и национальный вопрос, ленинская борьба с русским национализмом, хотя Ленин боролся все-таки с шовинизмом, -- а во-вторых, я редко встречал автора, такого оголтелого, как Геннадий, самораскрытия. Какие характеристики, какие инвективы!
"Зачем я доверялся Дмитренко Это не совсем так. Я ему не слишком доверялся.
Особенно после того, как в очередной раз, захотев подать заявление об уходе и сказав ему об этом, я поддался уговорам друзей не уходить, чтобы не оставлять газету неизвестно кому, о чем я тоже сказал Сергею.
Реакция его была яростной:
-- А вот я, -- сказал он, -- не раздумывая, подал заявление об уходе из Литинститута.
-- Не раздумывая -- удивился я. -- Для чего же тогда нужно было идти на заседание кафедры
Новый ректор Литинститута Есин очищал, так сказать, его ряды. Заведовать кафедрой русской литературы XIX века, где работал Дмитренко, он поставил человека мелочного и злобного -- Юрия Минералова, который (сужу по опубликованному "Дневнику ректора") Есина обожал: хвалил в лицо, посвящал ему стихи и пр. А остальных не терпел. В том числе и Дмитренко.
На заседание кафедры, где Дмитренко должен был отчитаться о своей работе, явился Есин со свеженазначенным проректором Скворцовым, о котором вы можете прочитать в дневнике К.И. Чуковского от 26 июня 1968 года. Корней Иванович пишет там о Н.И. Ильиной, которая ему "рассказывала о гнусном поведении Скворцова". А Наталья Иосифовна Ильина в книге "Дороги и судьбы" написала, что "бездоказательная и демагогическая" рецензия Скворцова на повесть И. Грековой "На испытаниях", напечатанная в научном журнале, настолько возмутила Чуковского, что тот явился в Институт русского языка, где Скворцов работал, на обсуждение этого ученого журнала и насмешливо отхлестал рецензента Грековой, поразив и смутив его. "В те годы, -- заканчивает Ильина, -- смутить Скворцова еще было можно". Понимай, что в те годы, когда Есин взял Скворцова проректором, того уже смутить ничем было нельзя!"
Вот порадуются и Юрий Иванович Минералов, и Сергей Дмитренко, когда прочтут все это. Но ведь Гена-то ничего, кроме сносок и чужих мнений, не знает о работе Скворцова, не читал этой самой статьи, и почему никто в конце концов не имеет права на свое мнение
В это время, кажется, Геннадий собирал одно из приложений к "Учительской газете" и был его редактором, у него в подчинении и находился Сережа Дмитренко. Я ведь тоже многие годы был редактором и отчетливо понимал, что именно редактор отвечает за все и что, если он не бездельник, то он газету видит изначально, но у Гены все время неожиданности. Опять цитата, только потому, что занятно. Пишет-то о покойном писателе, который оставил нам удивительный реестр всех московских храмов, и о другом писателе, который первым сказал о русском самосознании и о терроре, который советская власть развернула против крестьянства. О писателе, которого за эти, казалось бы, милые сердцу Геннадия высказывания, чуть ли не посадили и посадили бы, не будь М.П. Лобанов фронтовиком. Какой все-таки злобный этот доктор филологических наук! Доктор, которому было почему-то неуютно руководить приложением к газете, терявшем тираж, подозревал, что С. Дмитренко хочет на его место, и тем не менее, окруженный, как ему казалось, врагами и инакомыслящими, он признается:
"С ним я чувствовал себя намного уютней, чем с Сетюковой, хотя, в отличие от нее, за Сережей следовало присматривать. Не прочитаешь календарь, развернешь газету -- и ахнешь: восторженная заметка о Паламарчуке (помните этого православного националиста), панегирик Михаилу Лобанову, пострадавшему якобы за правду: напечатал в журнале "Волга" в 1982 году статью, за которую сняли главного редактора журнала, а самого Лобанова чуть не выгнали из Литинститута. И ни звука о взглядах Лобанова, который был одним из активнейших русских националистов, что и выразила его статья (а к националистам в советском руководстве далеко не все относились благосклонно). Ни слова о том, что Лобанов на голубом глазу утверждал, что не "Новый мир" Твардовского подрывал коммунистический режим, а нацистская "Молодая гвардия" Никонова, которого именно за нацизм и сняли, но влиятельные приятели из ЦК перевели его главным редактором к журнал "Вокруг света". А почти ежегодное упоминание в календаре Пименова, бывшего борца с космополитами в театральной среде при Сталине, позже полуграмотного ректора Литинститута!
Для чего Дмитренко нужны были эти ставшие ритуальными упоминания Он рассказывал мне, что многим обязан Пименову, тот взял его, окончившего Литинститут, в аспирантуру, зачислил после нее в штат преподавателем, а главное -- пробил ему, жившему в Орджоникидзе (теперь Владикавказ), московскую прописку на площадь строящегося кооператива в Конькове.
Понимаю его благодарность этому человеку. Ну таки звони в день его рождения или смерти его родственникам: давай им понять, что не забыл добра. А читатели "Литературы" причем"
А притом, что кроме естественного чувства благодарности несостоявшийся главный редактор Дмитренко понимал, что и Лобанов, и Никонов, и Паламарчук, и "полуграмотный ректор Пименов" -- принадлежат к истории русской литературы и ее борьбы, а Пименов еще и к утверждению Литинститута, потому что это целая эпоха.
Но все это лишь самое начало дня, а впереди и заседание экспертного совета Минкульта, и прием в английском посольстве. Зачем, спрашивается, все это мне надо, не лучше ли сидеть дома и писать новый роман, который я забросил, но отдельные фрагменты которого в виде замыслов постепенно формируются в сознании Во мне постепенно вырастает ощущение важности и, если хотите, некоей внушенности со стороны судьбы этой работы. Дело даже не в том, что здесь я кое-что открыл и что многие пытались повторить. Главное, я так рано, при первых днях новой эпохи начал эту подробную и тщательную работу, что теперь меня уже не догонишь и надо продолжать. Продолжать, не стараясь охватить всего, а фиксируя, не отказываясь, только то, что мне близко, что само попадает в круг моего взгляда. Мне иногда кажется, что этим взглядом, не злобным, а памятливым, наградили меня и Бог, и судьба, и не в моей воле нарушить этот послание.
Совет по наградам -- как обычно, шли бои местного значения. В силу основной специальности нашего министра, больше всего шло музыкантов, потом актеров-эстрадников и совсем мало, практически никого -- писателей. У писателей особая ревность друг к другу. Даже те писатели, которые получают зарплату как руководители союзов и именно те, которые обязаны представлять к наградам своих коллег, не имеют никакого времени, чтобы заняться этими делами. Они занимаются собственностью, воюют, делят власть, руководят, сами обычно не пишут, но ничего из своих рук не выпускают. Как всегда, активно вел себя Паша Слободкин. Правда, на этот раз министерская команда под водительством нового замминистра Бусыгина все документы подготовила очень хорошо. С Бусыгиным я продолжил начатый в прошлый раз разговор о приближающимся юбилее Дорониной. Он, оказывается, по его опять же словам, как мне и обещал, поговорил с администрацией в Кремле. Решили, что документы надо подавать на орден "За заслуги перед Отечеством" первой степени. Может пройти, но это формальная точка зрения, потому что мы все понимаем -- эту самую искомую первой степень уж кто-то, а эта актриса заслужила! В конце заседания Анатолий Смелянский в ответ на мой старый подарок: книгу со ссылкой на его высказывания, сделал мне замечательный подарок -- коробку дисков со своими телевизионными программами. Это интересно, отвезу на дачу и буду там смотреть.
Ехать в английское посольство мы договорились с Лёней Колпаковым, благо его редакция рядом с Минкультом. Ехали на метро от Ногина до Смоленской, потом шли переулками к посольству. Здесь, как и в прошлом году, прием по поводу конкурса-фестиваля "Пушкин в Британии". В мою функцию входило вручение медали Фонда Виктора Розова Олегу Борушко, нашему выпускнику, который уже давно живет в Лондоне. Он все это и организовал -- конкурс русскоязычных писателей. Естественно, в основном это еврейская молодежь, которая всегда стремилась в русскую литературу. На приеме свои стихи читали некоторые лауреаты, иногда это было смешно, иногда -- пошло. Во время небольшого концерта я кое-
что из этой поэзии записал, тыкая палочкой в клавиатуру нового карманного компьютера, но с техникой в целом не справился, и избранные цитаты исчезли в море электрических волн. Помню только "менструальные губы" в стихах одного лауреата и фразу, в пафос которой я, впрочем, верю -- "Россия, я твой еврейский сыночек". Выступал посол, потом М.Е. Швыдкой, очень занятно говоривший, в том числе и о Британском совете, который сейчас у нас идет за чуть ли не шпионский. Потом выступил я со своим вручением и небольшой речью. Начал я, естественно, с неких штампов в речи бывшего выпускника и героя дня.
Свободное копирование
