24 марта, понедельник. К десяти утра, как и договаривались, пришла Алла. Мне во что бы то ни стало, надо было быть сегодня в институте. Там открывается "слет молодых дарований". Мне это кажется бессмысленным и ненужным, но начальству в вопросах стратегии всегда виднее. Все происходило в зале на заочке -- помещение после ремонта преобразилось, по стенам висят картины, или чья-то выставка, или кто-то дал на время: пейзажи, немножко жанра, картинки. Здесь, конечно, новая администрация сделала много, молодцы.
В президиуме все тот же состав -- Роман Сеф, ректор, М. Стояновский, все остальные кафедры, хотя в программке написано, что кроме кафедры творчества выступают и представители других кафедр, все эти кафедры блистательно отсутствуют. На первом ряду сидят девочки-отличницы, насколько я понимаю, это контингент А.П. Торопцева, который тоже сидит в зале. Какие-то молодые головки видны еще, также сидят мамы, московские и приезжие. О коротеньких выступлениях БНТ и Миши Стояновского не говорю, но абсолютно уверен, что без затраты адреналина, говорить на подобной аудитории нельзя. Я за свою пятнадцатиминутную речь просто выдохся. У меня было несколько вариантов речи, в кармане лежали даже мои карточки-выписки, которые способны всегда спасти положение, но этого не потребовалось. Я нашел форму и как бы поверх голов детей обратился к взрослым, сославшись, что в детстве не любил, когда меня называли маленьким, ребенком, даже думаю, мне не понравилось, если бы меня назвали юным дарованием. Говорил о профессии, о ее перспективе, о положении в литературе, об институте, о внутреннем обосновании профессии и о ее отличии от журналистики.
На обратном пути зашел в магазин и купил продукты в расчете на бутерброды для больницы и т.д. Поел и успел прочесть несколько страниц из "Истории крестовых походов". Как-то от этого чтения меняется мое довольно плоское ощущение европейской истории и истории Франции по Дрюону и Дюма, все предстает в своей неимоверной, как и наша жизнь, сложности. Как же нас плохо учили!
К трем часам должен был поехать на панихиду по Анастасии Мальгиной -- дочери Андрея. Самое сложное было уговорить Аллу, которая у нас с Валей уже с утра. В.С. часто раздражается на близких, по традиции она ссорится и с Аллой. Я ей в этих случаях всегда говорю: кто интересовался тобой, когда случилось несчастье? Только Алла, Лера Павлова и Боря Сумашедов. Кстати, вечером, довольно поздно, позвонил Боря. Как обычно, В.С.: "Не буду с ним говорить". Я начал ее совестить, и потом они с Борей довольно долго говорили. Я всегда стараюсь поставить В.С. в такие условия, чтобы у нее вернулись прежние бытовые навыки. Вот, значит, и телефон она освоила.
С Аллой мы все-таки договорились так: она какое-то время сидит с В.С. -- обе телеманки и с наслаждением смотрят телевизор, -- а потом уходит. Я спрашиваю у В.С., сможет ли она закрыть за Аллой дверь -- "Да. Смогу, надо просто повернуть дверную ручку".
Решил сначала ехать на метро, но не очень отчетливо представлял себе, где находится этот самый 1-й Котельнический переулок. А тут уже у метро обнаружил, что в суматохе я забыл бумажник, и решил вернуться. По дороге все же позвонил Андрею и понял, что лучше всего мне ехать в церковь по набережной на машине.
Все оказалось значительно проще, чем я вначале предполагал. В этот час Москва, по крайней мере проезд по набережной к Кремлю, была практически пустой. Церковь Св. Николая в Котельниках оказалась почти за Высотным зданием, а под ней тот самый дом московских промышленников, в котором и должны были состояться поминки. Неожиданно это оказалась еще церковь, построенная тем же архитектором Бове, который строил университет. Прелестное на взгорье здание в пропорциях классицизма.
Андрей и Лена выглядели довольно спокойными, только у Андрея прибавилось в лице какой-то твердости и на голове седины. Служба состоялась в правом приделе, и вел ее молодой и внятный священник. Я стоял и думал об ушедшей из жизни молодой женщине и о тех людях, с которыми я попрощался навсегда. Народа было много, и в основном молодого. Я полагаю, что здесь было много Настиных ровесников, друзей по работе и соучеников. Я искал глазами парня, безответная любовь к которому стала причиной смерти, как ходили слухи, но определить не смог. Состояние Андрея и Елены я представить себе не могу. Я отчетливо вижу свои нравственные мучения на исходе жизни, гнет одиночества и внутреннюю пустоту, но еще хуже, когда ты имел ребенка и уже взрослого его потерял. Но человек, кажется, способен вынести все.
На поминки я не остался и сразу же по набережной поехал домой. На углу, на съезде подхватил Женю Попова и его жену, с которыми всегда Андрей и Лена дружили и которые жили с ним в том доме, который в свое время писатели оттягали для членов пен-клуба. Они ехали на Волхонку -- мне повернуть было не в тягость -- на именины Бориса Мессерера. Легко говорили об этом замечательном художнике, о Василии Павловиче Аксенове, о смерти Анастасии. По словам Жени, там ищут, кроме личного, еще какой-то другой ход. Что касается В.П. Акс., то он лежит в госпитале Бурденко, какая-то положительная динамика вроде есть. Инсульт у В.П. образовался во время вечера в Библиотеке иностранной литературы журнала "Знамя". Но в этом инциденте есть одно предупреждение для меня. Я помню, как в Дании лет двадцать пять назад мы оба с В.С., несмотря на суровую погоду, бегали, а я еще и купался в море. Так вот, по словам Жени Попова, в тот день В.П. не только полтора часа потратил на обычную свою пробежку, но и еще постоял на голове. Это я бросил уже в лет в сорок. А вот джогинг бросил лет десять назад, когда заболел астмой, а так по нему, по этому ощущению здоровья и сопротивления, скучаю.
Женя рассказал мне также жуткую историю: два дня назад Гачев попал в Переделкино под поезд. Я как раз сейчас читаю его книжку "Русский Эрос". Опять себя виню, уже давно хотели собраться с ним и Сережей Небольсиным, выпить.
Когда приехал домой, Аллы уже не было. В.С. сама абсолютно точно и верно закрыла входную дверь.
Свободное копирование
