4 июня, понедельник. Утром ходил в аптеку за "оксисом", который уже много лет употребляю, борясь с астмой, и нашел в ящике долгожданное письмо.
3 июня 2007 Филадельфия
Дорогой Сергей Николаевич!
Получил на почте "Дневники". Трудно подобрать имя этому дару: Царский, Императорский, Божественный. Скорее всего, каждое в отдельности и всё вместе. Сердечное спасибо, Вы знаете, как они бесценны для меня. Теперь я обеспечен упоительным лекарством на долгий, долгий срок. Буду пить небольшими дозами, и переживать заново каждый день, т.к. жизнь на их страницах резонирует с миром литературы и около литературы, который интересен мне до атомов, и Вы - человек из самого его центра - не заняты сухим переучётом фактов, но оставляете потом-кам вселенную, насыщенную своим видением, болью, гневом, иронией, всем тем, что составляет эмоциональную атмосферу бытия.
Однажды, много лет назад уже здесь, в Америке, в какую-то нестандартную минуту я написал несколько строчек, которые - не согласитесь ли? - передают дух Вашего подвига жизни.
А я - конкретен, как кирпич,
одежду создающий зданьям,
Как пылью крашенный "Москвич",
в стране, растерзанной страданьем,
Как бард, слагающий стихи,
где боль и гнев мы сердцем слышим,
Как неизбежные грехи,
Как воздух, коим все мы дышим.
Книжку буду читать до 15 июня, потом мы с Соней улетаем в Европу. Повторяемый маршрут: Будапешт, Прага, Карловы Вары. С собой книгу не возьму, больно боюсь её потерять, да ещё с таким драгоценным автографом, нет уж better safe than sorry (лучше перебдеть, чем недобдеть - таков вольный перевод местной идиомы).
Жизнь моя нынче не скучная. Знаю работников местной почты по именам, при-ходится частенько отправлять книжки по разным городам, весям и континентам. Да и с читателями, представьте, встречаюсь - несу знания в "массы".
О личных Ваших делах не спрашиваю, хоть, конечно же, всё время о них думаю. Что найдёте нужным, напишите сами, это между нами договорено. Писать (интернетом) мне можно, недолго ожидая ответа, т.к. в любой деревне я смогу добраться до своей интернетовской почты. Мои дети, будучи на корабле в неких крайних широтах, всё равно слали имейлы, правда короткие, без описания волн и акул, т.к. обдираловка на этот вид сервиса жуткая.
Приступили ли к следующей романной работе (де Кюстин)? Я уже давно изучил, что человек Вы, не в пример мне, бесстрашный. Так и надо. Жизнь даётся нам один раз, как завещал Н.А. Островский, и правильно завещал, я часто вспоминаю его с глубоким почтением.
Любопытно, что великолепный фотографический материал в "Дневниках" вы-ходит за рамки хронологии самих дневников, скажем, празднование семидесяти-ле-тия. Есть ли в этом специальный замысел?
Кроме того, правильно ли я понял (писано в одном из Ваших предыдущих писем), что готовится к изданию том с "Твербулем" и дневниками 2005 года? Получается, что 2004 год выпадает. Или в последующем будет отдельное издание дневников с годами 2004-2006? Освободите тайну.
Не прощаюсь, но назначаю себе свидание с Вашим следующим письмом. Пишите, Вы мне очень дороги.
Всех благ и здоровья. Здоровья!
Обнимаю,
Ваш Марк
Собственно, чего еще мне от этого дня надо? Какие еще могут быть впечатления! Однако...
На работе отдиктовал к предстоящей защите диплома характеристику на своего ученика Вадима Керамова, потом конфликтовал с Б.Н.Т.
Скандал вышел из-за экспертного заключения, которое я написал на попытку Томского университета открыть у себя специальность. Суть в том, что я склонялся к отрицательному заключению, но было представление А.И. Горшкова, что томичам надо бы разрешение дать. И именно последнюю фразу я столь уклончиво написал. Никогда не лукавь и не иди никому навстречу! Теперь, как мне показалось, моим заключением кому-то хотелось бы прикрыться. Разговор состоялся довольно крутой, но я не силен в склоках, и нашим бюрократам всегда проигрываю.
Чтобы зализать раны, написал ответ Аврбуху.
Дорогой Марк!
Наконец-то я понял, почему до XX века люди так упорно переписывались. Надо обладать очень поверхностным мышлением, чтобы предполагать, что они простo снабжали друг друга необходимей информацией. Да, конечно, интересно, почем нынче овес в Саратовской губернии или какова цена девок на вывоз... Но в этой переписке было главное: некий аккорд, удар рукой по струнам, духовный импульс, идущий от одного к другому. И это было, может быть, основное.
Как Вы понимаете, эта комплиментарная фраза почти в Ваш адрес, по крайней мере, у меня, как и у Вас, возникло ясное ощущение о физиологической необходимости в нашей переписке. Вывод возник из Вашего вопроса: приступил ли я к следующей романной работе? Я, честно говоря, думал, не торопясь, почитывая Кюстина, что вот дочитаю и составлю план, а оказалось - Вы правы, давно пора садиться за компьютер и приниматься за дело. Прочитав Ваше письмо, я вышел погулять - это необходимо для моей психики, многое происходит именно на ходу, - и в течение десяти минут нафантазировал весь роман.
Открою еще одну психологическую особенность: когда я читаю, я помечаю страницы и цитаты, а потом Е.Я., которую Вы хорошо знаете по моим дневникам, распечатывает их на машинке. Вы в письме пишете о своих трех грациях: Жоржетте, Нинетте и Мюзетте. Если бы такие ангелы были у меня! Но у меня есть только Е.Я.
Вопрос о фотографиях - они, как Вы правильно заметили, не соответствуют в моей книге временному ряду. Это сделано специально: одни фотографии появляются из времен преддневников, другие - во времена после дневников. В результате возникает объем.
Теперь возвращаюсь к началу Вашего письма. Я думал, что Вы получите бандероль недели через две - как, все-таки, зашагало вперед время! Я несколько опасаюсь Вашего чтения, мною самим вёрстка не прочитана, наверное, там много ошибок. И нет, как я уже писал, словника.
B.C. чуть лучше, сознание приходит к бытовому уровню. В субботу я впервые вывез ее на коляске на улицу. Дай Бог, воли и дальше мы будем двигаться маленькими шажками вперед... На дачу почти не езжу, это меня не смущает особенно. Завидую Вашему путешествию - я никогда не был в Праге и в Карловых Варах. В Праге, кажется, родился Голем. Обнимаю Вас и Соню, желаю хорошего отпуска.
Ваш конкретный, только как кирпич, -
Сергей ЕCИH.
В больнице опять решительно вывел В.С. во двор, уже без страхующей коляски, обошли с нею, как два старичка, весь большой корпус по окружности. Кормил котлетой, чистили зубы.
Вечером сидел в институте и читал дипломы заочников к защите. Очень жеваные неясные стихи, я не люблю верлибр, это не для русской литературы. Когда возвращался обратно, на Пушкинской площади опять встретил некий пикет. Пикеты стали входить в какую-то систему развлечений на Тверской. На этот раз это был пикет из "несогласных" - лимоновцы, каспаровцы, наверное, коммунисты. Меня-то восхищает мужество подобных людей, что бы они ни защищали. Во мне этого нет, я конформист. В руках - "вежливые" плакаты, начинающиеся со слов "Господин президент". Дальше шли ужасные, с точки зрения несогласных, деяния: отсутствие правосудной системы, присутствие коррупции и т.д. Хотел было переписать лозунги, но тут из строя раздалось: "А вот известный писатель Есин!". И я ушел.
Днем отдал Леше Антонову читать свой роман. По телевизору два сериала, может быть, лучшее, что на телевидении когда-то создавалось Один - "Печорин" с Олегом Далем...
Свободное копирование
