29 мая, вторник. Утром - в институте. Сегодня надо было не только принять зачет у моего семинара, но еще и сходить на семинар Рейна. У Е.Б. опять какая-то депрессия, ребята бесхозные, но, судя по стихам, которые мы слушали две недели назад с Г.И. Седых, очень небесталанные. Поставил всем зачет, кроме Алексея Дьячкова - его на предыдущем семинаре не было. Я слышал, что Алексей неплохой поэт, но зачет не поставил скорее из педагогических мотивов: что же я буду ставить оценку исключительно, как говорится, за красивые глаза? И очень рад, что не поставил. Дьячков тут же дал мне свой маленький сборничек стихов "Некий беззаконный человек". Меня поначалу очень раздражило название издательства: "Ново -Тихвинский женский монастырь", Екатеринбург. Ну вот, подумал я, еще одни религиозные слюни, а с чего бы женскому монастырю печатать иное. Я так уже привык, что самые бездарные и исторически, и генетически, не способные к настоящему творчеству, раньше писали про секретарей обкомов, а теперь что-то про божественное. Еще подумал, какой конъюнктурный парень - ходы нашел. Но, как следует из моего повествования, будет какое-то противопоставление. И оно есть.
Поздно вечером, уже в Обнинске, открыл сборник, и такая прекрасная и искренняя тишина повеяла от каждого стиха, что можно было только удивляться, как такой парень нашелся и созрел в бедламе наших дней. Такое пронзительное детство...
Я не могу вместить, я не могу понять,
как это может быть? Такому не бывать!
Спустя минуту, год, ну ладно, много лет,
наступит миг, и вот - меня на свете нет?
Зачем же был тогда продутый детский двор,
деревья иногда нашептывали вздор,
качеля на одной заржавленной петле
по вечерам со мной скрипела во дворе?
Зачем поверх пальто завязывали шарф,
на Первомае - о! - накачивали шар?
И как бы невзначай выскальзывала нить,
и он летел - прощай! - нет, не остановить,
и он летел, и я - летел из-за того,
что целая семья любила одного.
Так для чего, зачем? Я не пойму, к чему
я переполнен всем и все-таки умру?
Из-за сдачи зачетов семинар на этот раз вел долго и нудно. Но, похоже, я нашел новую не только довольно мощную, но и полезную и для меня, и для студентов технологию. Основное здесь - в жесткой форме в конце года высказать каждому из семинаристов свое мнение о его работе. Сначала они написали самоотчет о том, что каждый за год сделал, что обсуждал, как часто выступал на семинаре, какие написал рецензии на работу товарищей, какие планы на лето, что видел в Москве и т.д. А потом на основе этого субъективного материала я тут же, вслух, диктовал свою характеристику. Конечно, в требовании написать о собственных недостатках определенный садизм был. Я смотрел на свой семинар, откуда с легкой руки деканата уже после первого семестра выбыло четверо парней. А ведь для них институт - его общие параметры, дисциплина, оценки, посещение - всегда труднее, нежели для девушек. Не могу не помнить о том, что бездна отличниц закончила институт и растворилась в литературных нетях. А вот Рубцова выгоняли и восстанавливали в институте восемь раз. Я не уверен, что кто-нибудь из нашего руководства сегодня даже попытается в двоечнике и выпивохе поискать поэта или писателя. Это материал, который доставляет хлопоты и не позволяет заниматься своими делами. У литературной власти ныне медалисты и отличники.
Вечером был у В.С., физически она, может быть, и лучше, но дело сейчас не в этом. Отвез ей две паровые котлеты, которые сделали в столовой у Альберта Дмитриевича. Здесь я до сих пор ни в чем не знаю отказа, вот что значит никогда не брать взяток.
В одиннадцать вечера в Обнинск уехал поливать огород, вернусь завтра часа в три, чтобы снова съездить в больницу.
Свободное копирование
