30 августа, понедельник. Недавно я понял, отчего мне бывает так трудно -- хотя чего говорить в Божьем мире о трудностях: живем, и ладно, -- но трудно бывает потому, что я не только пытаюсь хорошо прожить день, но стремлюсь еще что-то "приварить". Ну, ректорствую -- ладно. Придет следующий ректор, пусть начинает всё сначала. А я стараюсь сберечь здания, ввязался в реставрацию ограды, сейчас ремонтируем крышу, которая, конечно, года два еще простояла бы, уже наготове проект нового корпуса. Еще пишу Дневник, ну, казалось бы, и хватит, но пытаюсь сделать новый роман и сложить еще одну книгу. А потом охаю и взды-хаю: "Ах, трудно!" Может, и трудно, но прекрасно, и другого я не хочу.
Долго днем разговаривал с Модестовым о балете, в котором он крупный специалист. А как понял вечером -- разговор этот был неслучайный. Меня очень интересовало его балетное либретто "Евгения Онегина". Чайковский ведь написал музыку к опере, которую точнее было бы назвать "Татьяна", а вот балет, по крайней мере его либретто, -это "Евгений". Какая удивительная судьба этого пушкинского романа в нашем искусстве: все о нем говорят, но серьезно никто к этому не притрагивается. У меня складывается целая конструкция из четырех очень сильных впечатлений: из постановки Немировича-Данченко в театре Станиславского и Немировича-Данченко в Москве, самое раннее моё детство. Это блестящее целиковое чтение Васей Мичковым "Евгения Онегина", и лицо Васи, залитое слезами, в финале. Это замеча-тельный иностранный фильм "Евгений Онегин", но когда я предложил фильм в Гатчину, потому что это был явно наш материал, явно наш фаворит -- ничего не получилось. Когда я пытался продвинуть Васю на премию Москвы -- её получил Наум Клейнер, а балет с либретто Вал. Серг. три года шел в Праге, но не в Москве или Санкт-Петербурге. Это моя культурологическая тема, и я думаю рано или поздно ее сделать.
А вот почему я написал, что разговор с Вал. Серг. неслучаен. Когда в девятом часу я приехал домой, по телевизору шла какая-то очередная дребедень. Я подумал, что за мою жизнь, в том числе и телевизионную, я не посмотрел не то что целиком, а даже несколько передач подряд ни из одного нашего сериала, ни из одной "мыльной оперы". И вот идет "мыльная опера" с убийствами, с криминалом, да еще и с Волочковой. Днем у Вал. Серг. я спросил: а почему ее поддерживает Григорович, почему ее рекомендует Плисецкая? И по уклончивому ответу понял. Верю в это с трудом, люди такого уровня свободны от мнения под давлением, цари и императоры, как правило, не берут "барашка", об этом писал еще Булгаков. Но вечером, во время этого сериала, многое выяснилось. Во-первых, мы увидели талию знаменитой балерины, увидели её стать, увидели ее кинотанец, шедший временами под музыку Адана к балету "Жизелъ". Ой, это не та грация, которая предполагает миф и легенду, это не Лопаткина, не молодая Уланова или Пли-сецкая, не Бессмертнова, на спектакле которой я был, когда она танцевала с М. Лавровским. Всегда смущают шарфы и развевающиеся туники, романтизм всегда призван скрыть или заменить настоящее чувство и подлинную страсть. Танец Волочковой мне напомнил танец выпускницы Воронежского хореографического училища, которая снялась у нас в фильме Лотяну в роли Анны Павловой. А уж если говорить о драматической игре актрисы, да и большинства персонажей сериала -- тут просто приходится развести руками, я даже не поверил, что всё это снимал Алик Хамраев...
Вот и вывод: деньги, конечно, могут многое, но не всё. В данном случае никакие деньги и никакие мнения наших корифеев не соткут нового мифа.
С остервенелым удовлетворением читаю "Магнит" Галковского. Видимо, в Дневнике я буду писать почти о каждой его статье из этого сборника. Это такой острый, проницательный, местами ошибающийся, но такой живой ум, такая поразительная ирония! Пока читаю первую статью о "Вехах", так энергично разруганных Лениным. Галковский заходит с другой стороны, в первую очередь со стороны интеллигенции, способной в своей жажде власти и в жажде "нами, умницами" сменить любую элиту. Просто диву даешься! В частности, весь наш коммунистический период он считает искусной второй европеизацией, возникшей под влиянием части интеллигенции, не очень-то прикрепленной к традициям национальной почвы. При всей нелюбви к недавно отошедшему строю Галковский признает, что блеф европеизации сопровождается все-таки созданием истеричной, лживой, но в своем высшем проявлении выдающейся цивилизации, по крайней мере в литературе, сценическом искусстве и отчасти в музыке. Он всё время помнит о нашем евроазиатском начале и иногда по этому поводу пишет удивительно звонко: украсили себя чужой мыслью: "Ситуация, когда выросший в полуазиатском захолустье "западник" Плеханов вместе с доч-кой раввина Любовью Исааковной Аксельрод орал на "восточных деспотов" Николая Романова Дармштадт-Готторпского и Александру Гессенскую, по уровню незатейливого юмора приближается к лучшим фильмам Чарли Чаплина".
Но так история кажется из "сегодня".
Продолжаю читать дальше.
Свободное копирование
