11 февраля, среда. Ну вот, еще одну нагрузочку приобрел я на свою шею. Я боюсь даже каталогизировать те общественные должности и ту работу, которые мне приходится все время выполнять. Я не могу даже для себя понять -- почему я не отказываюсь от всего категорически: жажда ли это самоутверждения или все-таки привычка тягловой лошади, знающей, что необходимо везти. В данном случае, несколько дней назад пришел В. Гусев и со скрежетом, со словом "надо", принялся уговаривать меня стать председателем секции прозаиков Московского отделения Союза писателей. Я, естественно, сразу привел ему все аргументы против, а самое главное -- что я не знаю людей. У него аргумент другой: во-первых, надо во что бы то ни стало поднимать статус организации, а я отчетливо знаю -- кто, с какими претензиями, с какими художественными возможностями, с каким образованием; я отчетливо понимаю, что необходим человек, который светился бы и был известен в литературе; а во-вторых -- опять гусевский аргумент: кроме тебя, больше некого. Думаю, что все в конечном итоге упирается в привычку нашей московской тусовки -- в первую очередь выпячивать себя, а уж потом думать о деле. Неделю я кочевряжился, а во вторник вечером Гусев меня доломал. В час состоялось общее собрание, около ста человек, которые представляют 1200 московских прозаиков. Мне не то чтобы страшно -- но это всё как бы другая литература, которой я никогда не занимался. Надо ведь отдавать себе ясный отчет, что в мире существует литература высокая, литература ради литературы -- наши журналы, элитные книги, книги, в конце концов, даже модные, и существует литература, которая обслуживает факты жизни, обслуживает историю, любознательность, которая популяризирует. Воспользуюсь мыслью, которую высказал Александр Потемкин: существует писатель -- и существует автор. Я и сам не уверен, что я -- писатель, по крайней мере, никогда в жизни не говорил о своем писательстве как о творчестве. Хорошенькие выражения: "мое творчество", "не мешайте мне творить" -- у меня это всё по-другому. В общем, я отчетливо понимаю, что надо в меру сил поддерживать это сообщество одиноких людей. Если их и не удастся печатать (а их не удастся печатать, как было можно при советской власти) -- пусть они читают друг друга, постараемся популяризировать их произведения. Уже в конце собрания, когда осталось одно правление, я говорил о том, что надо научиться завоевывать не модного, но скромного читателя, надо устанавливать новые приоритеты -- не жизнь богатых, а жизнь достойных людей при богатых. Я вообще боюсь, что СП -- Союз пожилых людей. Не описываю других своих, материальных, впечатлений.
Теперь некоторые казусы и подробности. На месте этом несколько лет сидел Миша Попов, очень неплохой писатель, я с ним в дружеских отношениях, он воспитанник Литинститута. Одна из причин его аппаратной смены заключается в каких-то интригах, которые, видимо, возникли и против всего правления, и против Гусева. Это я тоже понимаю -- когда делать особенно нечего, когда пишешь, а все равно не возникает желаемая слава, тогда идут в ход иные приемы. Я думаю, все эти интриги, может быть и мнимые, возникают, скорее, не от острого желания, а от полулени и полуутробия -- не хочу, чтобы мне было лучше, но хочу, чтобы все другие покрутились. Совершенно русская черта. Кстати, Миша сделал короткий и очень неплохой доклад, и вот, когда собралось правление и кто-то (фамилий и лиц не знаю), видимо, заранее согласившийся, выкрикнул в качестве руководителя секции моё имя, -- для Миши Попова это было удивительно. Тут же я дал некоторую справку, сообщив, что мне это трудно, что иногда неизвестно -- зачем хотят сменить руководство. Тут был и элемент кокетства, и элемент холодного объективизма. Слухи, видимо, просочились. До этого, во время собрания, когда, моя фамилия в качестве предлагаемого члена правления была произнесена, Ирина Ракша, не видевшая меня, сказала: "Ну зачем Есин! Все равно работать он не будет! Его и нет, наверное, здесь". Когда сделали перекличку, чтобы отсечь тех, кто не пришел, я громко и торжественно отозвался: "Я!", как в армии. Заканчивая свою речь, я сказал, что буду голосовать за Попова, я и голосовал за него, заметив, что надо решить всё дело голосованием. Это тоже в характере русского человека -- как бы довериться судьбе, и я это люблю, мне нравятся модные эти организации голосования, как это делается сейчас. Я люблю понятие -- Божий Промысел. И опять маленький инцидент, толкнувший меня на определенную настойчивость. Миша показал здесь себя очень лихим аппаратчиком, каковым я, всю жизнь проработавший вместе с бюрократами, не являюсь. Он сказал: "Значит, Сергей Николаевич дает себе самоотвод?" Я удержался, исключительно из желания не подводить Вл. Ив. Гусева, и ответил: "Отнюдь. Всё решит голосование". А оно и решило: 13 или 14 -- за, и, кажется, 11 -- против. Очень понравилось мне, в самом конце собрания, поведение нашего выпускника Максима Замшева, который подошел к микрофону и сказал: я ответственный секретарь объединения, и все вопросы -- ко мне. И поставил точку, показав, кто здесь хозяин. Честно говоря, о Максиме я забыл, а если бы помнил, что он командует парадом -- рефлектировал бы меньше.
Вечером, по телевидению, слушал объяснения Рыбкина: что же это все-таки за интрига -- вдруг пропал кандидат в президенты, оказался в Киеве... Или он хотел "попиарить", хотел привлечь к себе внимание, но тут внезапно в эту ситуацию ворвался теракт и отвлек всё внимание. Не исключаю и такую версию: из Киева он куда-то летал на совет. Его намёки на спецслужбы и проч. выглядят смешными. А если у нас такая демократия, такие спецслужбы, такие права человека, то в первую очередь виноват в этом сам Рыбкин, который всю эту ситуацию, все эти законы и заваривал в свое время, и это особенности нашей родной русской демократии: сначала завариваем, а потом рыдаем. Еще один момент, связанный с Рыбкиным, который я, наверное, внесу в рейтинг. Он много раз говорил о том, что имеет права на ношение оружия. Но возможность такого человека обладать даже малым оружием несет в себе опасность. А если дать в руки ему как президенту что-нибудь крупнокалиберное?
Свободное копирование
