28 декабря, суббота. Накануне, в пятницу, купили и установили в углу, возле доски объявлений, елку. О.В. без особой своей прижимистости дала деньги, украсили елку старыми, оставшимися от прежних праздников игрушками, купили килограмм дешевеньких конфет и килограмм баранок -- все повесили.
Утром я перегонял машину из гаража возле дома на Ленинском в институт -- 3-го везти Сару и Стенфорда в аэропорт, а Федю я отпускаю домой -- до 8-го. Он собирается жениться и уже попросил у меня взаймы денег на калым.
В институте я застал полный разгром. На елке уже нет ни одного даже конфетного фантика, кажется, что обдирали елку не дети, а голодные вороны. Треть всех бубликов и баранок лежало на полу. А милые дети, устроив этот бедлам, тихо и скромно сдавали экзамены. Посидел в аудитории у Аниты Борисовны Можаевой, знают тексты старшекурсники неплохо. Я тоже, оказывается, многое помню, уже стал ориентироваться в науке, совершенно абстрактной и никак не связанной с предметом, название которого лежит в самом слове -- "литературоведение". Чтение лекций нашими доморощенными корифеями -- это довольно легкая работа, когда она выполняется не без выдающихся личностных качеств.
Порядка в институте нет, все готовы действовать только по заведенным правилам. Сегодня идут экзамены, гардероб не работает, снизу через разбитое стекло в туалете здание поддувается, лаборантов, кроме Нины Ивановны Молевой, на работе не было никаких. В понедельник устрою большой и основательный разгром.
Дневник мой неинтересен. Не умею я разбалтывать все некими глубокими рассуждениями о жизни, о философии, о Боге, о смысле существования. Пишу только факты, да и сами по себе они так незначительны.
Вечером с Сарой и Стенфордом ходили в "Новую оперу" к Евгению Колобову. Здание им дали возле Таганки. Слушали "Евгения Онегина". Все как обычно, без единой купюры, но и без единой паузы для аплодисментов, для перемены декораций. Оркестр сидел и в зрительном зале, и чуть ли не на хорах. Зал оформлен бедно-современно, где не знаешь, из-за отсутствия денег такой аскетизм или этот аскетизм стоит баснословных денег. Но мне все это очень понравилось, сама русская опера, действительно картины русской жизни, такие родные и до сих пор современные. В музыке и русская метель, и наши туманы, и раздолья. Здесь вся русская жизнь. До слез тронул меня молодой тенор, поющий Ленского. Толстый, какой-то домашний, все эти фраки и сюртуки висят на нем, как на бомже, но русская чувствующая душа и настоящее русское ощущение. Никакой аффектации, сентиментальщины или итальянского, на публику, форсирования голоса. И я так счастлив, что услышал знакомые куски пушкинского текста. Сколько в них искренности и точности! Мое. Никому этого не отдам.
Свободное копирование
