24 июля, среда. На один день приехал раньше с дачи. Сегодня мне вручали уже давно обещанный указом президента орден. Процедура эта проходила в десять часов в Министерстве культуры, ужасном современном здании на Китайском проезде, которое я помню еще по прежним годам. Внизу, в вестибюле, серого камня полы; поразило меня малолюдство учреждения, которое я привык видеть кишащим деятелями культуры. Все блеклое, как бы выцветающее. Я помню зал заседания коллегии по тому времени, когда выступал здесь на совещании по созданию мемориального центра Булгакова. Тогда я впервые увидел недосягаемую, как мне казалось, Чудакову. Сегодня этот зал не вызывает у меня почтения, какие-то недозавинченные батареи отопления, традиционно красный цвет на креслах пообтерся. До того, как появился Е.Ю. Сидоров, наш министр, о котором я достаточно много и подробно пишу, стали просачиваться члены коллегии и рассаживаться за большой длинный стол. Здесь тоже все траченные молью. Из знакомых лиц только Валера Подгородинский, с которым мы вместе выбивали госпремию Вите Симакину, и Костя Щербаков -- усатый полуседой младенец. Глядя на него, я все время думаю: служба у них, сердешных, в породе. Зал был почти полный, видимо, из-за спешки и занятоcти предвыборной кампанией никаких вручений не производили, а вот теперь как бы награждения и по случаю Победы. Лица все не молодые, но в своем подавляющем большинстве русские. Вот кто вывозит русскую культуру.
Орден мне вручили одному из первых. Зная о циркулирующих по Москве слухах о новом министре, я довольно бодро посоветовал Евгению Юрьевичу (про себя я все равно зову его Женей Сидоровым), итак, в момент рукопожатия я пожелал Жене Сидорову скорее возвращаться под родные знамена. В этот же момент я вспомнил свой кабинет в институте с вываливающейся в углу краской и неизменное красное знамя с Лениным и положенными словами. А что Пожалуй бы, и уступил Жене кресло, продавленное когда-то его же ягодицами. В связи с награждением я сделал довольно наглый министру подарок, презентовал ему "Огурцы", которые в значительной части посвящены его персоне и которые он, конечно, хорошо знает.
Среди награжденных много было музейных работников. Вспомнил мысль Наполеона: я даю человеку бляху, орден, и привязываю к себе на всю жизнь. Из лиц более или менее известных только Пресняков-старший и Марта Цифринович. Кажется, Цифринович получала какое-то звание, за нее я искренне порадовался.
Сам орден с межеумочным названием "Дружбы" показался мне мелковатым, его никак не сравнишь с прежним -- "Дружба народов". Ленточка зелененькая, все это легковесно. Но тем не менее это мой первый орден. Я еще не остыл и очень хорошо помню, как на Гостелерадио меня лишили "Веселых ребят", которые в последний момент отдали Максиму Шостаковичу. Пришел старший Шостакович, Максим не выезжает, его не отмечают, старый Лапин, который любил меня и которого я тоже любил, вычеркнул из списка меня и вписал Максима. А Максим вскоре остался за рубежом.
После министерства заехал на работу, решали с Зоей Михайловной, что делать с семинаром публицистики. Кажется, я договорюсь с Апенченко. Начинаются экзамены, начинается работа.
За время тех десяти или пятнадцати минут, которые я пробыл в своем кабинете, позвонила Мариэтта Омаровна. Сказала, что кто-то в Омске или в Бийске видел мое выступление по ТВ как доверенного лица Геннадия Зюганова. Ее это очень удивило, меня тоже, потому что не далее как вчера Тарасов сказал мне: "Не получилось, твое телевизионное выступление мы никуда не давали". Позиция, дескать, неясная, размытая, не ясно, за что ты выступаешь. А вам ясно Вот вы и профукали президентское место. Тем не менее позвал меня в пятницу на встречу с Зюгановым. Я полагаю, что там я сумею много сказать, терять мне нечего, возраст у меня такой, что надо говорить правду. Буду защищать, буду не щадить себя, буду писать книжку о Ленине, но все равно они -- суки.
Свободное копирование
