Красиков ко мне благоволил. "Вы, конечно, представитель буржуазной культуры, -- сказал он раз, -- но вы самостоятельны и по-своему верны себе". Два раза он дал мне записку на получение как преподавателю клуба пайка из кремлевских складов. Это был замечательный паек: сыр, сардинки, икра, сахар, масло... Да, Красиков относился хорошо, но и он, по-видимому, в иных случаях ничего не мог. Когда осенью 1921 года я приехал в Петербург с намерением ехать "дальше", я получил известие из Москвы, что приходили меня арестовать. Елена Николаевна, будучи в Москве, зная отношение Красикова, обратилась к нему за советом, тем более он был комиссаром юстиции. Он сказал, смеясь: "Надо Сергею Михайловичу переменить фамилию". Они любили на трагедии отвечать шуточкой и смешком...
Вспоминаю по поводу Красикова еще маленькую подробность. Когда в тот вечер мы выходили из залы судебных установлений, где шла тягучая, сон наводящая лекция Стеклова на темы политической экономии, в садике перед зданием несколько игравших детей кликнули:
-- Здравствуйте, товарищ Красиков!
-- Здравствуйте, здравствуйте... Вы что же, граждане, не на лекции?
Припомню здесь, что я имел случай видеть и еще одного из больших большевиков. Чтобы просить об освобождении двух моих двоюродных братьев-заложников, о которых скажу ниже, я был у Каменева. В великолепных хоромах генерал-губернаторского дома принимал меня председатель Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов. Он выслушал, сказал, что это не от него зависит, что заложники переведены в ведение некоего Медведя, что-то записал, что-то "тем не менее" обещал и, провожая меня к двери, спросил:
-- А что, второй том "Архива декабриста" выйдет?
-- Не знаю, я уже этим не могу заниматься.
-- Почему?
-- Потому что не могу себе позволить роскошь издавать шесть томов иллюстрированного издания.
-- Да это государство должно издать.
-- Уж этого я не знаю. А кроме того, мои работы по этому делу все пропали.
-- Как так?
-- Да так. В официальном отчете делегата Коллегии охраны памятников значится, что отобранные в доме Волконского бумаги израсходованы в уборной уездной чрезвычайной комиссии.
-- Да ведь это издевательский ответ!..
В моих разговорах с большевиками всегда наступал момент, когда я стоял на краю опасности. Но мы подходили к двери, его рука была протянута, я протянул свою и вышел...
Свободное копирование
