На первой моей лекции в клубе Свердлова я увидал человека в числе моих слушателей, который слушал с совершенно каменным лицом. Он был в штатском, и потому я сейчас же признал в нем какое-нибудь "начальство". Это оказался заведующий клубом, важный коммунист Красиков. Он дважды был комиссаром юстиции (только подумайте: "justitia" по-латыни -- "справедливость", министр справедливости у большевиков!), после он был председателем трибунала и комиссии по отделению церкви от государства. Несмотря на каменное его лицо, я все же видел, что урок мой ему нравится. После лекции он подошел познакомиться и повел меня в здание судебных установлений посмотреть большой зал, этот дивный круглый Екатерининский зал. Там в тот вечер читал лекцию Стеклов; аудитория в папахах скучала и курила... И были правы, скучая: я ничего никогда более тягучего в смысле лекторства не слыхал...
Когда я уходил, раздались по коридору за мной шаги: Красиков догонял меня, пошел со мной и стал излагать свои впечатления по поводу моей лекции, а еще больше свои пожелания:
-- Вот когда вы говорите об ударении, это очень хорошо, очень нужно для всякого оратора; но желательно было бы, чтобы вы подбирали примеры более соответствующие, знаете, такие, с протестом, такие, знаете... Ну, одним словом, революционные. Ведь это для них ближе, это им родное, тут он себя найдет... Ведь таких примеров вы сколько угодно подберете у того же Пушкина...
Он долго говорил на эту тему, на тему того, что интересует красноармейского студийца. Однако при дальнейшей моей работе я убедился, что главари очень ошибаются относительно литературных настроений своих питомцев. Были, конечно, такие, которые в азарт приходили, декламируя:
Сожжем Рафаэля,
Разрушим музеи,
Растопчем искусства цветы.
Но большинство было настроено благодушно. И знаете, что имело наибольший успех? Маленькое стихотворение Тютчева "Гроза в дороге". Выписываю его для тех, кто его не помнит:
Неохотно и несмело
Солнце смотрит на поля.
Чу! За тучей прогремело.
Принахмурилась земля.
Ветра теплого порывы,
Дальний гром и дождь порой...
Зеленеющие нивы
Зеленее под грозой.
Вот пробилась из-за тучи
Синей молнии струя:
Пламень, беглый и летучий,
Окаймил ее края.
Чаще капли дождевые,
Вихрем пыль летит с полей,
И раскаты громовые
Все сердитей и смелей.
Солнце раз еще взглянуло
Исподлобья на поля,
И в сиянье потонула
Вся смятенная земля.
Вот что больше всего нравилось этим детям земли, что в папахах и шинелях слонялись по залам Николаевского дворца...
Красиков, разговаривая со мной, провожал меня все дальше; я жил в Шереметевском переулке, он проводил меня до самых моих ворот. Заинтересовался предстоявшим в театре Зона нашим ритмическим представлением. На программе между прочим стоял моего сочинения "Ритмический марш". Я сказал, что, к сожалению, не могу так его поставить, как бы хотел.
-- Почему?
-- Потому что у нас учеников всего полтораста человек, а для этого нужно по крайней мере человек триста.
-- Так поставьте в Кремле. Мы вам дадим пятьсот... К счастью, разговор об этом не возобновлялся.
Два раза после лекции Красиков пригласил меня чай пить. С его женой, Натальей Федоровной, я был уже знаком: она была моей слушательницей в клубе, а потом поступила в Музыкальную драму. За стаканом чая он много рассказывал о партии. В то время заседал в Кремле Интернационал. Я спросил:
-- Кто же из ваших иностранных гостей наиболее вас радует?
-- Итальянцы. Их программа наиболее близка к нашей, и они наиболее из всех готовы.
Впоследствии эта уверенность должна была поколебаться. Когда я приехал в Италию три месяца тому назад (в марте 1922 года), я нашел, -- по рассказам, конечно -- что Италия вовсе не такой зрелый плод, который вот-вот свалится.
Я спросил Красикова, какой момент после утверждения их власти был для них наиболее критическим. Он ответил: "Деникин".
Свободное копирование
