Утром я у Еланской с машиной, она жадно целует внука в коляске, ручки ему гладит, уходит резко, не оглядываясь. Я болтаю по дороге, она молчит.
А в институте уже все готово, коечка стоит, бельем чистым заправлена. И пока идет оформление, я успеваю еще в отдел кадров. А там Костя - старый кадровик, фронтовик и мой друг. Он с полуслова все, с полдыхания, мигнул женщинам своим, и те разом в бездонные эти картотеки ушли, ищут нужное, следопыты мои, дай-то вам Бог!
А я - назад - Лидочку ободрять и прощаться. Но слова ни к чему. Сама онколог, она знает, на какую койку легла, и гаснут ее глаза.
До свиданья, Лидочка, до свиданья, Лидочка-а-а-а-ааа... И коридорами, коридорами отсюда, мимо дверей и запахов этих домой!
А по дороге Костя-кадровик, он улыбается:
-Держи бумагу свою и радуйся. Право-сна-без-права-сна отменили десять лет назад. Вот он, приказ министерский.
-Отменили кому?
-Да всем подряд... онкологи, тубологи, хирурги - спите себе, когда сможете, а денежки за все часы получать.
- Молодец, Костя, спасибо.
- Так у нас фирма, чего надо - всегда найдем.
Я бормочу: "Ну, сильная бумага, красивая...". И с этими словами покидаю онкологический институт. В кармане у меня - спасительный мандат, а на койке - Лидочка Еланская.
Уходим, значит, от суда людского, но избежим ли божьего суда?
Акценты переместились. Лидочка теперь - главное. Жалость и боль за нее. У девочек моих немой вопрос в глазах и серый чугун под ложечкой. Это страх. Что будет? Гистология... ах, гистология, что скажет она? И ревизия уже на периферии нашего сознания, она скукожилась и сшелушивается последней сыпью. Механически слышу акт и подписываю. Ревизорши улыбаются мне, но не профессионально, а по-человечески, и напоследок мы говорим как люди. И я получаю в кассе недополученные деньги (качнулся маятник в другую сторону!), и Лидочке нужно дополучить, если выйдет из больницы...
Кое-что за месяц работы они все же наковыряли. И то сказать - не по кругу ведь мы отбивались, а на главных только фронтах. Нынче ритуальное собрание созываем, акт зачитываем, и встречная бумага от нас пойдет в смысле: поняли-осознали.
А перед глазами - Лидочка...
Я призываю секретаршу четко оформлять приказы, вовремя их на подпись, и она обещает... Совместители обязаны грамотно и в срок подавать разрешения... Кухонные санитарки должны...
И тут взрывается телефон - длинно, непрерывно, междугородным звоном. Это Юрий Сергеевич: "Опухоль доброкачественная! Слышишь? Ты слышишь?! Гистологи смотрели, да и на глаз видно. Я только из операционной...".
Разом - все на ноги и в кучу смешались, слезы, смех, рыдания, кто-то танцует. День Победы! День Победы!!! Целуемся, ушел чугун - сломалось это собрание, цветы нужны. Ах, торговки под окном - частный сектор. И с огромным букетом и с операционной сестрой - как были в халатах и в шапочках - в машину падаем и на большой скорости к ней, туда, в институт, в реанимацию!
Цветы, впрочем, нельзя, это мы впопыхах выразить себя хотели. А туда проходим чинно, в масках и в бахилах. У нее лицо бледное, чуточку отечное. Глаза - стекляшками. Еще из наркоза не вышла.
-Лидочка,- я говорю,- анализ хороший, жить будешь!
-Пить... пить...- бормочет она.
Эх, нету контакта у нее с миром, наркозом еще задавлена. А все же попробуем. Доминанта главная "жить буду - не буду"- первая связь ее с нами. Это классическое "сторожевое окно", через которое даже слабый писк ребенка, перекрывая все грохоты и шумы, будит спящую мать на вокзале. Я говорю:
-Галя, давай, доведи до сознания ей.
И операционная сестра чуть не ложится на нее, целует, слезы, подкрашенные ресницами, текут по щеке:
-Лидочка, Лидочка, Вы жить будете, анализ хороший, миленькая, миленькая...
В глазах у больной продувается жизнь, она поднимается чуть на локтях, оглядывается, узнала нас, улыбается и говорит четко: - Ревизия чем закончилась?
Вот она - доминанта и самые первые из-под наркоза ее слова. Господи, да что же вы сделали с нами?
Свободное копирование
