Утром вызывают в бухгалтерию. Идут Еланская, зав. лабораторией пенсионерка Нина Абкаровна и я. Заходим с биением сердец.
Бухгалтера наши, защитники слабые, горем повитые, катафалками застыли на рабочих местах. Фронт их прорван, и бегут они в сердце своем. А победители-ревизоры смотрят празднично, сытыми кошками жмурятся, костяшками на счетах играют, как бы небрежничают, а шкура горит, флюоресцирует. Поймали нас! Ах!
Велят садиться. Сейчас начнут. Пожилая подалее вторым планом формируется, вроде бумаги перебирает, но вся здесь - оттуда. Молодая, как всегда, впереди. Ей слово. Не подымая глаз от бумаг, она начальственным, угрожающим тоном произносит короткую страшную речь.
Она сообщает нам официально, что ревизия обнаружила у нас крупные финансовые злоупотребления, которые выразились в значительных превышениях заработной платы. Больше всех я переплатил сам себе (эх, стаж и категория - бумерангом!), но немало переплачено и зав. стационаром Еланской, а также Марии Абкаровне и рентгенологу. В погашение нанесенного нами ущерба предлагается взыскать эту сумму с нас. Молодая дышит легко, раскованно, жестикулирует. Пожилая чуть головой подмахивает - в резонанс. Я слушаю одним полушарием, другим думаю, но не мыслями, а вспышками, разрядами: фырк! фырк! Чтение акта закончено. Теперь комментарии.
-В нашем акте все проверено, каждая цифра точная,- поясняет молодая.- Мы в область ездили, с главными контролерами консультировались, законы все и приказы сверили, да вы можете сами проверить, это ваше право, пожалуйста, но лучше вам подписать.- Она к Марии Абкаровне обернулась, за руку взяла дружелюбно:
-Мы пенсию вам пересчитывать не будем, оставим, как есть,- и с пожилой они переглянулись, и брови взаимно приподняли, и руками чуть повели, в смысле: - ладно, пусть уж пользуются нашей с вами, понимаешь, добротою.
Ко мне подошла с лицом открытым, безо всякого камня за пазухой:
-Вот вам совет - подпишите.
У меня в голове: фырк-фырк! За этакие суммы растопчут... выгонят... заплюют... трибуна... печать... Не отмоюсь... Нет... Но молодая уже проникла в мои тревоги и сказала мне искренне, с участием:
-Подпишите, и вам зачтется, что сумма ущерба уже погашена в процессе ревизии, понимаете, зачем вам нервы трепать еще? Дело ваше, конечно,- заключила она,- но добрый мой совет вам, честное слово.
Я оглянулся в душной этой комнате: Мария Абкаровна уже готова, ей лишь бы пенсию не тронули, так вот же и обещают... Лидочке Еланской деньги не нужны, на тот свет их брать, что ли? Значит, я только... Ну, мучители! Сейчас вы узнаете. Я открываю шлюз, а там хватает, и моя бешеная рука стальным кулаком бьет в стол, подпрыгнули их бумага проклятые, папки и пыль взвилась (или это дым?!). "Я тебе подпишу..." - надвигаюсь я на молодую и она снова бледнеет, как тогда в каморе. У моих - глаза живые стали, бухгалтера-катафалки разом очнулись. Так. Шлюз пора закрывать. Сейчас другая война пойдет. Я свеж и весел. Я отдыхал в Баден-Бадене, меня массажисты массировали, психологи накрутили, да и сам я уже экстрасенс неслыханный. Силы во мне, магнетизмы, энергии. А все прочие здесь - рядовые граждане. У меня перевес: адреналин в крови, сахар в моче. Потом все это еще отрыгнется за грудиною, по коронарам, но сейчас, но сейчас, эх!
-Книгу мне зеленую!
-Какую зеленую, какую? - заверещали бухгалтера уже с готовностью, уже с надеждою.
-Ну, толстую эту, как два кирпича, трудовое законодательство в медицине.
-Несем! Несем! - кричат.- Вот она!
-Выходит, начет вы сделали потому, что у меня совместительство свыше полутора ставок? А все, что выше, в начет. Так?
-Да,- сказали они.
-Смотрите сюда!
С книгой громадной иду на них, как с топором занесенным. Пальцем веду по строке, читаю, все слышат:
-Параграф 5. В медицинском учреждении при отсутствии ставок дежурантов дежурства не считаются совместительством. Понятно?
Молодая говорит:
-Ну и что? - и плечиками пожимает, и маску-недоумение делает, дескать, при чем тут это?
И опять я читаю громовым голосом по складам. И снова она говорит:
-Ну - и - что...
Пожилая вообще ничего не слышит, совсем в бумаги ушла, закопалась, а эта уже ничейную позицию на доске сводит вечным ходом наивным:
-Ну - и - что...
Знаем мы эти шахматы.
-Смотри сюда! - я командую,- видишь, весь параграф чернилом подчеркнут, шариковых ручек тогда еще не было, ты еще в ясельках на горшочке сидела, понимаешь, когда я эти слова подчеркнул и сбоку вот значочек выставил, называется Нота Бене, означает: "Не будь оглоедом, читай внимательно! "
Все меня слушают, кроме пожилой, которая занята. А молодая опять:
- Ну - и - что?
Я с другого бока ей:
-Одного контролера,- говорю,- мы и осекли тогда этим самым параграфом, через исполком, кажется, точно не помню. В общем, ушел он из вашей конторы... И фамилию назвал им всем знакомую, без обмана, значит! Молодая губку прикусила, отпустила, маникюрами воздух цапнула:
-А вы не имеете права сверх полутора ставок. Вообще. Совместительства, не совместительства - значения не имеет! Нель-зя!
И капризулькой - скороговоркой: "нельзя-нельзя-нельзя-нельзя!".
-Это можно, это можно,- говорю я одним полушарием, а в другом мысли-образы: фырк-фырк. Надо б ее немножко... Еще бы разок.
А молодая меж тем строчит и строчит из окопа своего:
-Нельзя-нельзя-нельзя!!!...
-Можно-можно,- ухаю я в ответ, а сам точку ищу у нее болевую.- Скоро мне большие деньги в кассе получать,- двадцать тысяч (цифра-то как подобрана ошеломительно, но и чуточку ведь правдиво).
Она запнулась, умолкла, огневая точка ее подавлена. В завоеванной тишине я продолжаю:
-И все эти рубли пойдут свыше полутора ставок, вообще помимо зарплаты. И что же, ты у меня эти деньги отнимешь? Начет? Протокол?
-Какие деньги?
-Видишь ли, я книгу про вас пишу... Это гонорар. А писателям знаешь сколько платят?
-Какая книга?
-Ну, про вас, про тебя, не понятно, что ли. У меня ж с издательством договор подписан.
Тут и пожилая от бумаг своих оторвалась. Она меня слушает в непонятии пока, но и с тревожинкой. А я мету себе дальше:
-Литературные критики знакомые просят образ молодой ревизорши, чтоб выразительно расписать со страницы на страницу.
-Ну - и - что?- сказала молодая.
-Да ничего, просто я описал тебя - и как сестре-хозяйке писать не давала, и как бабушку одну спрашивала насчет таблетки, и что она тебе ответила, помнишь?
-Ну, ну, - сказала молодая, а голос - другой, и воздух иной: ей - одышка, мне - дышать. Мы с ней - "Двое на качелях", только что пьеса не та... Я говорю ей:
-Вы что, законов о труде не знаете, приказы вам не знакомы? Всю жизнь сидите на них и не знаете? Да вы просто понадеялись, что мы в этом деле не волокем, чтоб свое оторвать, себе премию...
Она молчит, стукнутая.
-В общем, ты у меня получилась как образ... Рублей на семьсот пятьдесят... Мои законные.
Шепот-ропот по канцелярии тут пошел, на их памяти я стишок юбилейный сочинил, видать пером владеть умею, все правильно, я фаворит! Шайбу! Шайбу!!!- нутром понеслось по этому стадиону. Мне наступать. Я говорю: Перехлест часов идет, пиши протокол! Я по графику на ставке сейчас, а в голове у меня совмещение незаконное: я этот разговор сейчас работаю - лицо твое, руки, слова, все в дело пойдет и сумму потянет".
-Ладно,- сказала молодая,- половина суммы с вас снимается. Остается вам заплатить...- она застучала костяшками...
-В чем еще дело?
-Очень просто,- сказала молодая, - ваши дежурства с правом сна, а вам платили "без права сна".
-Какие сны? Ты чего?
-Поясняю: вы имеете право спать на дежурстве четыре часа.
-А кто не имеет права?
-Хирурги.
-А мы кто?
-Вы - онкологи,- произнесла молодая и опять затрещала своими кастаньетами.
Я выломал из нее счеты и сухим коротким залпом перемешал костяшки.
-Доказывайте, доказывайте!- пропела молодая и вновь улыбнулась доверчиво.
-А чего доказывать? Все ясно, онкологи и есть хирурги, у нас операционная для красоты что ли? Операционную видели?
-Видели, видели,- сказала молодая и опять воздух набрала, еще что-то сказать хочет наперекор, видно, только я перебиваю, не даю.
-А ведомость глянь? Мне же платят за категорию высшую по хирургии. Поняла? За хирургию! Не за астрономию! Не за русский язык! Не за математику! Я не повар, не пекарь, я...
Но тут бесстрастный и бесцветный голос, как репродуктор на вокзале, четко пресекает мою речь, оттесняет меня и захватывает пространство и внимание всех. Это пожилая. Она отделилась от бумаг, уставилась на бесконечность и проговорила:
-Вы являетесь хирургами. Но с улицы к вам не везут. Вы оперируете по плану, а это - не скорая помощь. Вы можете ночью спать, часы вашего сна не оплачиваются. Эти деньги мы высчитываем. Мы возвращаем деньги в бюджет. По закону. Возмещайте, платите.
Явление пожилой из глубокого тыла привлекает всеобщее внимание. Все головы разом повернулись к ней и, кажется, уже чуть подмахивают, как бы соглашаясь. Она меня сбила. Что значит свежий резерв! И весь адреналин я уже израсходовал. Негде взять... Тогда сарказм, другой ход - игра на шпагах!
-Вы уверены в том, что говорите? Твердо знаете это? Или наобум Лазаря?
Я вопрошаю многозначительно, вроде зная что-то наперед и щурясь от хитрости.
-Доказывайте, доказывайте,- говорит пожилая неопределенно, в космос.
-И докажем... Документально.
Но тут молодая с другого бока зашла, они меня в клещи берут. Пасуя друг другу легкие бумажки и тяжелые амбарные книги, они пальчиками тычут в номера, параграфы. И мелькают приказы, табеля, директивы и ведомости, звучат, рычат и тявкают незнакомые, непонятные марсианские слова. Это дело не моего естества. Экая Тьмутаракань - чужая территория. Пора уходить, не теряя лица. Но молодая мне под руку ныряет, в ближний бой просится - под самый нос бумаги с печатями сует.
-Вот,- говорит,- посмотрите-ка, тубдиспансер с правом сна получает с вычетом, а вы - без вычета.
И уже резвится:
-Тубологи с вычетом, онкологи без вычета... Ха-ха-ха!
И ропот новый, уже по залу:
-Тубологи... онкологи...
Пора, пора уходить. Прикрывая отход, я кидаю им:
-Че-пу-ха! Чепуха! Все слова ваши - сотрясение воздуха. Я вам документ привезу заверенный, что мы оперируем ночью тоже. Онкологи - не тубологи. До свидания!
Я оборачиваюсь к своим, говорю: "Пошли!" И мы выходим на свежий воздух.
А там - солнышко жаркое, люди газировку пьют, ларек, мороженое... Только мы -другим путем, мимо всего этого. Лидочка Еланская молча идет, свое мыслит. Я - в инерции боя: зубы щелкают, губы шепчут.
Ус-ссслышьте нас на суше,
Мы гибнем от удуш-шья,
Спешите к нам!
-Это ж надо, какие дряни,- говорит Мария Абкаровна,- законы о труде им не известны... Ревизоры и не знают законов? Конечно, знают, притворяются только, премию себе зарабатывают.
-Да нет,- я возражаю.- Вы не правы. Они не знают законы. Их знать нельзя... Их четыре с половиной миллиона - законов и директивных писем, имеющих силу закона, попробуй, запомни! К тому же еще они противоречат друг другу.
И в одном приказе, в тексте едином кручено-накручено. Вы заметили, я ревизорам когда защитный параграф читал, остальное ладошкой прикрыл, вроде им чтение облегчил, глаза им нацелил. А ведь я тогда иной пункт запрятал, который от нашего камня на камне не оставил бы или, наоборот, наш того вдребезги бьет. Черт же их знает. Наш пунктик свыше полутора ставок разрешает - сколь угодно дежурить, а тот, ладошкой прикрытый, запрещает свыше двенадцати часов на работе быть. В одном приказе - быть или не быть? А сколько их - хороших и разных? Уж так получилось. Мария Абкаровна, что у нашего Якова - есть про всякого, для каждого свой пунктик. Искать надо...
И ревизоры наши - не мошенники вовсе, они себе премию честно работали, и наверху консультировались безо всякого обмана. Только не человеческого ума это дело, не та задача, здесь системы нужны - АСУ, ЭВМ... Но чтоб в машину сей океан загнать - так десять институтов должны год работать, я справлялся. Ревизорам - весь океан этот достался, а нам только озеро - медицина-онкология. И наши люди в институте на этом озере всю жизнь сидят - отдел же специальный есть по этим водорослям. Тут и ум, и сноровка, и спасение наше. Что нам нужно - всегда найдут!
Впрочем, Мария Абкаровна еще один вопрос мне задает:
-А почему вы им все-таки сказали, что они эти законы сами знают, а нас вот нарошно пугают?
-Так это же я им специально приемчиком болевым каратэ-самбо-дзюдо. Война, Мария Абкаровна, не мы ее начинали...
И снова молча до перекрестка. Здесь наши пути расходится. Лидочка - домой, прощаться и собираться. Абкаровна - в какое-то еще собрание (она парторг), а я в диспансер - на обход и консилиум. И спим эту ночь - кто как может.
Свободное копирование
