Многоуважаемый Ройтер, не проанализировать ли нам сей документ? Не осмыслить ли нам его, друг Горацио? Усилия, как видишь, огромны - уже рвутся сердца, а толку нет. Нами недовольны. Послушай-ка разговоры: о чем говорят люди в автобусах, в трамваях, на улицах, на посиделках, в магазинах? Они недовольны. Мы умираем, а они недовольны.
Организатор здравоохранения Ройтер, кому нужна такая организация? Но ты спрашиваешь:
-В чем же дело?
-Детерминист Ройтер, запомни: сложные системы детерминации не подлежат.
-Что же взамен?
-Ну, конечно, этот вопрос я ждал от тебя. А взамен, друг Горацио, пусть реализуется доверчивость свободного рассудка, открытый прием, доверительный промежуток между Правилами и Реальностью, между Инструкцией и Обстановкой. Тебя беспокоит, чем или кем сей промежуток заполнить? Ах, друг Горацио, мы заполним его не чиновниками, не ревизорами-балбесами, не паразитами-присосками, не призраками и не теми, кто изображает голландский сыр на работе. Доверительный промежуток уже по одному созвучию мы заполним теми, кому доверяем. А мы доверяем Авторитетам. И да здравствуют Авторитеты!
Юрий Сергеевич Сидоренко,
Лев Семенович Резник,
Аким Каспарович Тарасов,
Виль Харитонович Мухин...
Ладно, этот список закончу при случае, а теперь вернемся к Виле Мухину, я же обещал.
Он был обаятелен, молод, красив и удачлив. Все у него получалось просто и великолепно, за что бы ни брался, а хирург - Божьей милостью, резекцию желудка делал за 25-30 минут. Такого я никогда не видел и не увижу. На двух столах одновременно начинали аппендэктомию и резекцию, заканчивали в одно время...
-Виля, как это у тебя получается, чтобы резекция так быстро?
Он отвечал:
-Да просто. Левой рукой берешь желудок, а правой его вырезаешь...
В его словах содержалась не одна только ирония или шутка, а еще и серьезная правда, которую можно было понять и принять, но не формально, а через чувство, на особенной родственной ему волне. Он говорил мне:
-Оперируй на шее свободно, не бойся, здесь только сосудистый пучок имеет значение, все остальное - выдумки наших врагов.
Во время операции ткани не подчинялись ему насильно, а как бы вступали с ним в добровольный и тайный союз. Легко и Божественно, вроде сами по себе, они расходились, расслаивались, мгновенно обнажая все нужное на глубине. И снова соединялись четко и мягко, сопоставляя топографию отдельных слоев. А руки его в это время красивых движений не делали. Да и широченные перчатки, которые болтались на пальцах, никакого отношения к высшей эстетике не имели. Виля просто работал, и не на публику.
Ухватившись за его образ, я сразу ухожу в то время и вижу... Он оперирует очень много - 12-16 операций в день, в перерывах курит в предоперационной, а сигарета на зажиме. Потом ныряет к себе в кабинет - в кабинетик на первом этаже, пишет докторскую. Потом конференции, доклады, отчеты, вызовы, консультации, еще собаки в эксперименте... Потом еще очень и очень многое и разное, и все взахлеб, безостановочно, но и без надрыва, даже вроде и без усилий, как дышит. И покой от него и уверенность, когда он рядом. Вот началось там наверху кровотечение, остановить не могут, где-то в животе, в малом тазу, в грудной клетке - там паника. За Вилей гонец - срочно, ах, срочно туда!
-Тихо, тихо,- говорит Виля, он же такой сторонник тишины. (Главное, чтобы тихо...)
А сам быстро тапочки обувает и бежит из кабинета своего в операционную. Но не так бежит, чтобы все видели - вот Виля мчится, на пожар что ли, а незаметно, по-над стеночкой... И в операционной появляется не драматически, а как бы походя. Руки в стерильные перчатки сует, халат, шапочка сами надеваются. И сразу все становится понятным. У него сложное простым делается, и где темно было, там уже все видно, и что глубоко засело в яме какой-то дьявольской, то уже и на поверхности. И ничто не мешает вокруг, и - вот он, сосуд кровоточащий,- каждому дураку теперь видно. И где лужи страшные были, там сухо теперь. А Виля уже уходит, ускальзывает безо всяких лавров и аплодисментов - это ему совсем не нужно.
Он любое позерство, любую позу органически не выносит. Сам никогда не оперировал на публику, перчатки любил широкие, больше размера руки, чтобы болтались свободно, не давили и не стесняли бы движений. Если при нем кто-либо позировал на трибуне, в разговоре или за операционным столом, Виля говорит: "Изображает голландский сыр". И добавлял: "Не по вкусу, а по запаху...".
Сам оперировал легко, потому что чувствовал себя всегда свободно. Он был внутренне свободным, казалось, ничто его не тяготит, и улыбка всегда. Силен был во всем - даже в Абракадабре: отчеты составлял блестяще, чтобы оставили в покое.
И всегда - свободен!
Свободное копирование
