Прием начинается утром в девять часов, а заканчивается после ухода последнего пациента.
Объявление
Уважаемые товарищи! В целях приближения квалифицированной медицинской помощи населению ученые научно-исследовательского онкологического института организуют "Дни открытого приема". В этот день Вы можете попасть на прием к высококвалифицированному специалисту, ученому без направления и предварительной записи. Вас будут консультировать хирурги, терапевты, гинекологи, урологи и врачи других специальностей.
"День открытого приема" проводится в поликлинике института в первую и третью субботу каждого месяца. Прием не ограничен во времени и продолжается до тех пор, пока все явившиеся на прием не будут приняты.
Итак, возможности мы Вам предоставили. Не за ручку Вас повели, не маршруты обязательные назначили, куда Вы, может, и не хотите, а предоставили Вам возможность, если желаете - "по доверчивости собственного рассудка".
Пожалуйста! Просим!
Пациенты пришли, люди откликнулись, но не на наш зов, а на собственную боль и тревогу. На зов никто не придет, не обольщайтесь, говорю я своим коллегам. Здоровые люди к врачу не идут. И слава Богу, иначе бы нас захлестнуло. Происходит само отбор тех, кто пришел, и само отсев тех, кто не явился. Ничего не надо регулировать: откройте путь, уберите заслонки и семафоры! В больнице они не нужны. А вместо циркуляров - цветы. Еще - улыбка, внимание и реальная помощь, самое главное.
Участвует в "Открытом приеме" и Ройтер, опять железный Ройтер с вечной полуулыбкой. Он доволен, кажется, в восторге, его потрясают высокие показатели: на этом приеме выявляемость рака в двести раз выше обычных профосмотров (сто львов сто). Но полное отсутствие семафоров все же ему не с руки, он пытается что-то подкорректировать, упорядочить.
-Почему у одних врачей больных много, а другие без дела сидят? Это неправильно (несправедливо!?). Нужно вмешаться нам, эти толпы распределить поровну... Талончики... Запись... Регистратура... Или проще - пусть дежурный администратор, как регулировщик, сам эти толпы рассортирует.
-Но тогда не будет свободного приема,- говорит Юрий Сергеевич,- тогда пациенты пойдут не по доверчивости собственного рассудка, а по твоей - ройтеровской воле. А прекратится свобода, чудак ты Ройтер, исчезнут и потрясающие тебя показатели. Эти вещи связаны. Они так завязаны...
Ройтер начинает понимать, но потом снова съезжает в любимую свою колею:
-На "Открытый прием" вход свободный, но только первичным больным, нельзя принимать тех, кому диагноз уже
поставлен, тем более, кто уже лечится.
-Почему?
-Да потому, что все они хлынут (опять хлынут!) и сорвут нам работу. И, главное, показатели наши станут хуже: соотношение первичных раков к общему числу принятых уменьшится.
-Да плюнь ты на показатели, отвяжись ты от них! Не для показателей открытый прием, а для людей. Первичный больной... вторичный... Рыбе все равно, на каком масле жариться-на сливочном, на подсолнечном... Ей-то, рыбе, один черт! Раз человек приезжает сюда издалека, значит, ему нужно сюда. А кому не нужно - не приедет, само отсев.
-Мало ли кому что нужно!
-А вот эти проклятые слова, Ройтер, уста человеческие (а врачебные тем более!) не должны выговаривать: "Мало ли кому что...". Вас много, а я один... Не моего района... Не мое дело... Но разве не комедия, Ройтер, что это я говорю тебе - работяге, натруженному до упора? Или это трагедия? Ты же рабочая лошадь. Не от лени же тебя заносит, не от желания выкрутиться, увернуться от работы. Бескорыстно в свой выходной день приходишь ты на "Открытый прием" два раза в месяц. А будет нужно - и десять раз придешь, и ночь будешь сидеть, зачем тебе личное время?
Нет, не от лени тебя заносит, Ройтер. Комедия с тобой? Трагедия у тебя? В чем дело? Куда заносит? Откуда несет? Ах, ответы на эти вопросы уходят черт знает куда, в те стародавние или даже старо древние времена, когда только что (первым еще изданием!) вышла сия фраза, столь поразившая твое воображение: "И если не я, то кто же...".
Впрочем, на такой глубине мы легко можем заблудиться, запутаться.
Пожалуй, вынырнем на поверхность. Ройтер спрашивает:
-Почему твоя заведующая безобразничает, почему она
такая безграмотная?
Я отвечаю:
-Она не клиницист, она организатор здавоохранения... представитель, так сказать, лженауки...
-А-а-а-ах! - кричит кто-то сбоку - жалобно, мучительно, как ребенка ударили. Это молодая сестричка, воспитанница, носительница его мудрости и морали. Я оборачиваюсь.
На лице ее ужас, растерянность, негодование, руки молитвенно сложены, зрачки расширены. Она шепчет:
-Разве так можно... Как же это... Как же...
Но я слышу:
-Изыди, сатана... Чур меня... Изыди...
Ройтер посылает ей мягкую, но и чуть снисходительную свою полуулыбку, которая означает: "Прелестное дитя, но все ж - дитя..."
Он оборачивается ко мне, уголки его губ чуть передвигаются, изменяя позицию и затаенный смысл: с этаким ли ей вепрем тягаться? Пожалуй, это сделаю я сам, как маэстро... Вслух он говорит:
-Ладно, времени сейчас мало, а вот на днях приезжай, и я, так и быть, прочитаю тебе небольшую лекцию по организации здравоохранения.
-И я тебе кое-что прочитаю,- говорю я,- может, даже сумею тебя переубедить.
-Никогда! Никогда! - кричит, сбоку юная послушница.
Она снова подымает глаза и руки к потолку, к небу, к своей чудотворной иконе, которую мне никогда не осквернить:
-Никогда! Никогда! Никогда вам не переубедить моего учителя!
Это верно. Его не переубедить. Меня - тоже. Не первый раз мы читаем друг другу свои маленькие лекции. У Ройтера железные аргументы. Моя позиция смехотворна, потому что я сам организатор здравоохранения и по должности и по натуре. По мнению Ройтера, я всю жизнь только и занимаюсь этой самой организацией, и он, как старый специалист, всю мою жизнь в этом плане проследил и отмерил.
-Ничего подобного! - кричу я.- Никогда я этим не занимался!
-Занимался, занимался,- усмехается Ройтер, любезно загоняя в угол,- и документы остались. Ты ведь не только этим занимался, но еще и описывал свои занятия в соответствующих журнальчиках, потомству, так сказать, на память. Так мы узнали,- продолжает Ройтер,- о записи медицинской документации на магнитную пленку, о массовых само обследованиях анкетами, о диспансеризации больных гастритом на фоне кислородной терапии.
-Но ведь это никакого отношения не имеет к организации здравоохранения. Спроси хоть Юрия Сергеевича, он тебе скажет.
-Да вы вместе с Юрием Сергеевичем, который мне что-то скажет, и сделали этот "Открытый прием", и показатели твои нелюбимые выросли в двести раз. Еще вы дали идею и метод самоконтроля, и само диспансеризацию, и красочный "Календарь Вашего здоровья", и памятки, и кинофильмы, и не смешите меня!
Дальше Ройтер кормит уже с ложечки:
-Вот эта женщина-красавица, что у тебя в прихожей, в коридорчике?
-Какая женщина?
-Ну, на стене у входа нарисована, которую пьяный электрик в губы целовал.
-Зачем она тебе?
-Я спрашиваю - как она называется?
-Ну, фреска.
-Так вот, запомни: эта фреска - тоже организация здравоохранения.
Все эти аргументы Ройтера я знаю давно, запомнил, могу записать. Мне интересно их запомнить. А он мои возражения не помнит, каждый раз слушает заново, как не знает. У этих людей манера такая: чужое не слушать, отбрасывать, словно нету его. Иной раз и поймет на миг, уловит, но тут же забудет - искренне, и снова он свеж и невинен.
Тысячу раз я говорил ему, что фреску можно сделать не только на больничной стене, но и на вокзале, в публичном доме или в монастыре. Монастырские стены так даже пестрят этими фресками, густо засеяны, однако никто не утверждает, что это организация монастыроведения. И другие наши модели к этой лженауке отношения не имеют.
Свободное копирование
