Староста храма Вера Михайловна, которая была всегда в прекрасных отношениях с моим отцом Владимиром, рассказала мне при встрече: «Мы с батюшкой подошли к художнику и спросили: «Вы помните студентку Наташу Пестову?». — «Да, — отвечал задумчиво Грачев, — была такая... Но она не доучилась, весьма загадочно вдруг ушла из института...». — «Она часто бывает в нашем храме, любуется Вашими работами, — продолжала Вера Михайловна, — а рядом с Вами стоит ее муж, из-за которого Наташе пришлось расстаться с институтом». Леонид вздрогнул, опустил палитру, почему-то покраснел и смутился: «Вы — муж ее? — растерянно спросил он. — Ну, я понял теперь... Ради отца Владимира можно было бросить институт»».
Вера Михайловна донимала меня вопросами: «Почему Леонид так взволновался?». Пришлось мне ей все объяснить. Все звали его Лео. Он заглядывался на меня. На занятиях в мастерских он часто стоял за своей работой близко от меня и весело напевал: «Первым делом, первым делом — самолеты, ну, а девушки, а девушки — потом...».
И вот теперь, через двадцать пять лет, Лео вспомнил свою молодость, свои первые неясные чувства... Однажды нас, студентов, в июне послали на практику в Останкинский дворец. Мы быстро обошли все залы, замерзли от холода. Дворец не топился всю зиму, температура в комнатах держалась около нуля, а на улице на весеннем солнце было плюс двадцать восемь. Все студенты были одеты по-летнему, а на мне была соломенная шляпка, так как я не выносила солнечных лучей, я была брюнетка. Мы грелись, обходя парк Останкино, разглядывали скульптуры, любовались весенними пейзажами у пруда. Учителей с нами не было, мы должны были сами найти себе работу. Я села в тени под деревьями, достала акварельные краски. Метрах в двух от меня расположился Леонид. Он не работал, сидел и болтал, о чем — не помню.
Студенты разбрелись кто куда. К нам подошел товарищ Лео — Виктор. Он был без ноги, ходил на протезе без палки. В двадцать три года Виктор стал седым после боев под Сталинградом. И талант же у него был! Виктор лучшим учеником считался, писал и рисовал здорово.
— Ты что тут делаешь? — спросил Витя у Лео.
— Наташу стерегу, — был ответ, — я влюбился в ее шляпу, не могу отойти...
— Возьми, полюбуйся на соломку и цветы, — говорила я, подавая Леониду свой головной убор.
Мне было весело, мы оба смеялись. Я тогда еще не встретила своего Володю, «стрелы Амура» летели мимо и не касались сердца.
И вот через двадцать лет я приехала в храм к мужу и встретила снова Леонида. Из худенького мальчика он превратился в грузного, солидного мужчину. К сожалению, он здорово пил, и это отразилось во всем его облике. Он вскоре умер от опьянения. Но Церковь молится за своего «украсителя». Я тоже вспоминаю о Леониде перед Господом, когда восторгаюсь живописной росписью храма моей святой — мученицы Наталии и мученика Адриана, супруга ее.
Леонид прислал через Володю мне в подарок новенький этюдник, который служит мне уже тридцать лет. И как же я жалею, что не смогла в студенческие годы поставить Леонида на путь спасения, привести его к Церкви! А ведь он на семинаре по марксизму сказал:
— Я крещеный. У меня бабушка верующая, с ней бы вы, атеисты, не могли бы спорить, не то, что с нами — мы ничего не знаем.
Видно, за молитвы бабушки Господь сподобил Леонида расписывать храмы и тем получить молитвы Церкви за свою душу.
Свободное копирование
