30 [декабря]. <...> Сегодня днем невестка ходила в Военную прокуратуру узнать о сыне дочки, Толе, своем муже. Она пришла в слезах, еле держалась на ногах, я должен был отпереть ей дверь ее комнаты, сама она была не в силах. Когда я ввел ее в комнату, она, рыдая, бросилась на кровать. «Толя умер», — сказала она со стоном. Она рассказала, что ее принимал прокурор Дмитриев. Узнав, о ком она справляется, он куда-то позвонил и потом спросил ее: «Как вы думаете, что с вашим мужем?» — «Откуда же я могу знать!» — «Он умер!» Он снова звонил куда-то, называя фамилию, имя, отчество и год рождения Толи, и получил подтверждение о его смерти. Когда умер, отчего, схоронен или нет, где найти его труп, он не сказал.
Невестка рыдала, полулежа на диване. Я стоял, утешая ее чем мог, расспрашивая, думая, чем грозит это событие моей дочке и как держать себя с ней. Завтра с утра невестка решила осмотреть все покойницкие Ленинграда. Весь вечер она не приходила к дочке, а я говорил дочке, что у Маруси грипп. Дочка несколько раз спросила меня: «Может быть, Мария доктора хочет! Ой-вой-вой!»
Ни невестка, ни я не можем верить, что смерть Толи — правда. Он был здоровый, упитанный, на редкость выносливый и неприхотливый. Трудно, нельзя как-то верить, что он навсегда пропал для матери. Я говорю невестке: будем готовы и к тому, что это правда, и к тому, что это ошибка. С середины лета передачу ему не разрешали. В чем его обвиняют, мы не знаем. Сегодня Дмитриев сказал невестке: «Имейте в виду — он был очень серьезный политический!»
Свободное копирование
