6 июня. Был Терентьев. Его «Колхоз» сняли за день до выставки. Еще 4 июня сказали ему в горкоме, что «Колхоз» снят. Сама выставка помещается в Доме искусства на проспекте 25 Октября. Напрасно спрашивал он, кто и почему снял его работу. Говорили ему, с опаскою, что работу снял Горлит.
Дня за 4, за 3 до этого он звонил мне, что Агулянский, директор Дома художника, на предыдущей выставке снявший «Низовое Изо», спросил Терентьева, принесет ли он эту работу на вторичный просмотр. После того как ее отвели, когда принимали «Колхоз», по его словам, должен быть окончательный просмотр непринятых работ. Агулянский советовал Терентьеву принести эту вещь и другие, также отведенные, рисунки. Я сказал тогда Терентьеву, что ему с «Низовым Изо» могут сделать западню. Агулянскому верить нельзя — это типичный авантюрист на фронте администрирования Изо. И дело не сведется лишь к тому, что «Низовое Изо — Школа Филонова» вторично будет отведена, но можно будет ждать, что, отведя ее, отведут и принятый «Колхоз». Нам важно, чтобы был удержан «Колхоз», а придет время — проведем и «Низовое Изо». Но эта предосторожность не помогла — «Колхоз» снят.
Терентьев был подавлен этим событием. Часа полтора я разъяснял ему, как закаляется человек в борьбе и вырабатывает умение защищаться, нападать, а прежде всего, учится стойко переносить горе и быть наготове именно к неожиданному удару и не терять точности расчета, выдержки и упорства. Это еще пустяки в сравнении с тем, что может произойти завтра же. А самое главное — это работать с еще большим упором и давать, давать решающие вещи — они решают все. Мы живем в тяжелых условиях, по принципу «непобедимого юмора»; ты избит как собака, политически опозорен победившей тебя фашистской гадиной, ловко замаскированной, ты сидишь не жравши, тебя ветер шатает, как меня на днях шатал ветер на Кировском проспекте, к моему удивлению, и я, шатаясь под небольшим ветром, вспомнил вдруг Кольцова: «Как былинку ветер молодца шатает, зима лицо знобит, солнце сожигает!» Но ты знаешь, что сам себя должен ободрить, и делаешь это веселою острой шуткой. Я сказал Терентьеву, что все равно, кто снял вещь, но надо требовать объяснений. Борясь за вещь, можно, взяв [ее] под мышку, снести ее к т. Жданову, он скажет — он видал, какие бывают колхозы, — хороша вещь или она действительно не выдержана идеологически, как думает какой-то идиот, на вопрос Терентьева: «Почему снят мой »Колхоз"?" — ответивший: «У вас тракторист засадил трактор в грязь да посмеивается себе под нос!»
Когда Терентьев ушел, я, жалея его, входя в его положение, все же досадовал на его некоторое малодушие. Оно, заставив меня тратить мозг на то, чтобы успокоить его, сорганизовать изнутри, заставило меня сделать промах: не к т. Жданову надо идти. Я сказал Терентьеву, что есть правило: не перепрыгивая через организацию, искать правосудия сперва в ее пределах. И советовал начать с цехового комитета, с членов жюри, с выставочного комитета. Он мне на это возразил: «Жаловаться жандарму на него же самого!» Как было с его братом рабочим в Харькове в 1905 г. Я возразил, что это не совсем похоже: Терентьев сперва должен выяснить, кто именно снял вещь. Мы знаем, что ее мог снять, допустим, Агулянский, а Терентьеву передадут, что ее снял Горлит. Когда он ушел, я понял мой промах. Вернее всего и скорее всего нести эту работу к Рафаилу, по примеру Хапаева, а уже затем, коли надо, к Жданову.
Свободное копирование
