31 декабря 1872 года, воскресенье
Заезжал к Неверову; ему не удалось отстоять у министра народного просвещения того, чтобы воспитанники Закавказского учебного округа могли поступать на медицинские факультеты университетов без греческого языка. Поводом к этому ходатайству было совершенное неимение лекарей и ветеринаров, отчего люди и скот гибнут страшно.
Зимы у нас нет. Беспрестанные дожди, туманы, тепла по 2R. Сегодня особенно скверный день.
Вот и 1872 год оканчивается. Чем же он был для меня? Я существовал -- и только. Внутренний мой мир был полон тревог и обычного самонедовольства, которые сделались у меня хроническими. Особенно я очень часто занимался пересмотром и контролированием моей прошедшей жизни, и выходило всегда одно и то же: трудно представить себе человека, который бы делал более глупостей и ошибок, чем я. Теперь я как Марий на развалинах Карфагена -- на развалинах всего, что когда-то мною делалось или имелось делаться: впереди ничего, кроме окончательного уничтожения. Если еще что-нибудь меня поддерживает, так это живущий во мне -- чтобы продолжить сравнение -- дух Мария, то есть дух, способный превозмочь судьбу и самого себя. Я бессилен во всем, силен только в одном: в какой-то странной, необъяснимой вере, что я не паду ни умственно, ни нравственно. И это среди непрерывных колебаний и тревог моего внутреннего мира! Не есть ли же это нелепое противоречие между некоторого рода силою и бессилием, мною сознаваемым? Правда, это противоречие. Но тем не менее это, говоря языком нынешней науки, факт.
Прощай, 1872 год.
Свободное копирование
