12 ноября 1872 года, воскресенье
Обедал у министра народного просвещения. Сегодня он был довольно благоприличен, хотя все-таки не обошлось без того, чтобы он не назвал членов Государственного совета дураками и несколько раз не выразил мысли о своем положении словами "я сказал то-то и то-то государю" или "скажу ему". На обеде были академики, кроме меня, Грот, Безобразов, Буняковский, Бычков и Стефани и разные другие лица. Тут был и вице-министр Георгиевский, который вел себя уже как важная особа, с большим достоинством и чувством своей высокости.
В администрации по делам печати господствует какая-то злоба против всего печатного. Они не только принимают меры против непозволительного, по их мнению, но принимают их, особенно Лонгинов, с какою-то бешеною яростью. Так, даже один из заседающих в Комитете министров находит, что воспрещение двух номеров "Беседы", сожжение их переходит уже всякую меру благоразумного взыскания, что и статьи-то этого журнала, за которые воздвигалось такое на него генение, довольно невинного свойства и что, наконец, во всяком случае, достаточно было бы уничтожить эти статьи или велеть их перепечатать.
А за что пострадал и обречен сожжению календарь Суворина? Во-первых, за то, что в некрологах он поместил и некролог такого лица как Мадзини; во-вторых, -- и это, кажется, главное, -- зачем он высчитал в статье о расходах государственных и те оклады, какие получаются высокопоставленными лицами.
Но положим, что, по принятой ныне системе, репрессивные меры нужны, но к чему такое озлобление? Они говорят, что печать наша распространяла ужасные вещи, но ведь это малая часть ее. За что же такое гонение на то, что она разбирает умеренно и гласно разные вопросы, о которых и законом разрешено говорить? Неужели они забыли, какие важные услуги оказывала государству печать во множестве случаев, объясняя самым почетным для правительства образом разные предпринятые им реформы или во время польского восстания и проч.
Свободное копирование
