"Перестройка" и непотопляемые - 4

Для понимания общей обстановки напомню, что в том же месяце вышел на экраны фильм Абуладзе «Покаяние», а в последних числах его состоялся пленум ЦК КПСС, где были приняты решения о «демокра­тизации общества и политике гласности». А в феврале 1987 года секре­тариат Союза писателей СССР посмертно восстановил в числе членов Пастернака, исключенного некогда за публикацию за границей романа «Доктор Живаго». Этот факт бросает особенно интересный отблеск на развернувшуюся в конце того же года очередную схватку вокруг архива Булгакова, в которой, как мы увидим, немаловажную роль играл имен­но вопрос о правомерности издания его сочинений за границей.

Я в январе была, как обычно, в санатории в Кисловодске и не мог­ла присутствовать на заседании клуба. Пошел туда, по моей просьбе, мой сын Юра. У него сохранилась старая записная книжка с короткими заметками и перечислением выступавших. Сейчас она пригодилась для установления круга участников обсуждения. Я же, вернувшись в Мос­кву, написала большое письмо руководившему дискуссией журналисту А.И. Левикову, которое теперь помогает мне в восстановлении многих деталей. В материалах Министерства культуры сохранился и другой до­кумент об этом заседании: «справка», составленная кем-то из присут­ствовавших там министерских чиновников - скорее всего, начальницей отдела научных библиотек Н.В. Гавриленко (для Лесохиной текст слиш­ком грамотен).

Разумеется, «справка» описывает обсуждение возмущенно - тем яс­нее становится, насколько оно вышло за пределы вопросов о строитель­стве метро и его последствиях, какому публичному осуждению была впер­вые подвергнута вся деятельность библиотеки и самого министерства. 

Утверждалось, что директору ГБЛ, представителям ГлавАПУ г. Мо­сквы, Мосметростроя и Министерства культуры СССР «не только от­водилась роль оправдывающихся, но и не было по сути дано права от­ветить своим оппонентам».

«Обсуждение статей Чайковской, - пишут чиновники далее, — боль­ше походило на судилище, расправу, нежели на дискуссию равных сто­рон. В основном обсуждение было сконцентрировано на второй части статьи "Сопротивление", где говорится о деградации ГБЛ как научного центра, недоступности Библиотеки для широких масс трудящихся, раз­гоне научных кадров, работе с рукописными фондами. Постепенно круг обсуждаемых вопросов сузился до осуждения работы отдела рукописей ГБЛ, а правильнее сказать, до вопроса о доступности фонда М.А. Бул­гакова». Читая эти слова, я не могла не подумать, какое удовлетворение испытал бы Михаил Афанасьевич, узнай он, что именно его творчество, его рукописи стали яблоком раздора между мракобесием и свободной мыслью!

Заседание продолжалось более пяти часов, выступали журналисты, писатели, ученые. В «справке» приведены выступления лишь немногих из них (Н.Я. Эйдельмана, С.О. Шмидта, М.О. Чудаковой), только на­званы, помимо Чайковской, критик Наталья Иванова, писательница И. Грекова, Ю.П. Благоволина, но пафос всех этих и других выступле­ний очевиден. По записям Юры я могу дополнить перечень критиков библиотеки еще, например, именами Олега Волкова (писателя, мемуа­риста, бывшего узника ГУЛАГа), Л. Лазарева, Ю.Н. Афанасьева. Натан требовал гласности в деле доступа к печатному и письменному слову и обсуждения критериев спеихрана. Шмидт критиковал правила пользо­вания ОР, доказывая, что они необоснованно ужесточают правила, су­ществующие в госархивах. Мариэтта — цитирую «справку» - «охаракте­ризовала деятельность дирекции Библиотеки и Министерства культуры СССР в целом как вандализм, варварство, а работу по упорядочению учета и выдачи рукописей как охоту на ведьм».

Когда же некая Кубарева из ИМЛИ (она и впоследствии будет фигу­рировать среди пылких защитников Тигановой и Лосева) в своем высту­плении попыталась задать Мариэтте любимый вопрос этой компании: «как неопубликованные рукописи из фонда М.А. Булгакова, в период, когда с ним работала Чудакова, попали за рубеж и были опубликованы К. Проффером в антисоветском издательстве "Ардис"?», — то председа­тельствующий Левиков просто лишил ее слова.

Выступления Лесохиной, Фенелонова и Карташова характеризова­лись выступавшими как «недостойная позиция», «позор», а в адрес по­следнего и Лосева звучали даже буквально воспроизведенные в «справ­ке» слова «типа: "сеньор ничтожество", "черносотенное выступление", "сумасшедшие" и др.»

Неудивительно, что, при таком накале страстей, это заседание было первым случаем, когда общественность публично вступилась и за мое доброе имя. Посвященный этому абзац «справки» приведу полностью. 

Он гласил: «На вечере имело место неправомерное противопоставление порядка работы отдела рукописей Библиотеки в 60-х — начале 70-х го­дов при зав. отделом Житомирской С.В. и принятого в настоящее вре­мя; неумеренное восхваление заслуг Житомирской С.В. (выступление Благоволиной, Чудаковой, Шмидта), которая получила партийное взы­скание за грубые нарушения порядка работы отдела, в результате чего произошла утечка информации за рубеж и использование полученных материалов в антисоветских целях».

Как видим, хотя прошел уже год с решения КПК, снявшего все сло­веса об «утечке» и «антисоветских целях», прекрасно знавшие это соста­вители «справки» предпочитали внушать своему еще неосведомленно­му начальству уже отброшенный в новых условиях высшей инстанцией «компромат» на меня. Ведь буквально через несколько дней, 28 января 1987 года, Лесохина подписала очередной отказ мне в допуске в читаль­ный зал ОР ГБЛ.

Чайковская в своем заключительном слове назвала выступление Лосева «страшным сном», а закончила словами: «Граждане, отечество в опасности!»

Концовка этого донесения свидетельствует о том, что оно состав­лялось в качестве заготовки для обращения министра на самый верх. Утверждая, что происходящее вокруг Ленинской библиотеки «наносит большой идеологический вред, ведет к развенчанию нравственных ав­торитетов советского общества», составители кончали крайне резким выводом: «Считаем продолжение группой журналистов и писателей ли­нии "псевдодемократизма" и "псевдогласности" в отношении ГБЛ не­допустимым и вредным».

Эти термины демонстрируют, однако, и явные перемены в способах изъясняться советских чиновников: несмотря на приклеивание ярлыч­ка «псевдо», даже в их лексиконе еще до пленума появились не употре­блявшиеся ими прежде слова «демократизм» и «гласность».