31 Августа — 4 сентября. Сидеми. К первому сентября лучшие старые рогали свое яркое солнечно-защитно-пятнистое одеяние переменили на скромное зимнее. Фазаны из бурьяна стали перебираться на азиатские пашни. Пролетел табунок маленьких куликов. Конец виноградной лианы, огромной, обнявшей и скрывшей собой совершенно высокий и просторный грецкий орех, побурел от осени, стал такого цвета, как переспелый виноград. Надломленный прошлым тайфуном листик этой лианы трепался все сильней и сильней. Исаак Иванович обратил, вероятно, на него внимание, или может быть, что-нибудь другое подобное навело его на мысли, он сказал:
— На тайфунчики не обращайте внимания, еще один или два, и вернется чудесная погода, и весь сентябрь и октябрь, а может быть, и половину ноября будет стоять наше осеннее лето.
Вечером пошел дождь, и ветер поднялся и креп, превращаясь в тайфун…
Закупоренный тайфуном в даче Бриннера сидел я без чая, без книг и думал о прошлом владельце Бриннере, недавно убежавшем в Китай. Все построено было дельно, только с тем немецким вкусом, который убивает всякую эстетику. В этой безвкусной, однако, удобной даче, устроилась внизу дальневосточная испытательная станция. Там был уже теперь микроскоп и еще кое-что, и на стенах развешены были оленьи рога. Но электричество было еще без тока, водопровод без воды, фонтан не бил, термометр висел без ртутного шарика, в комнатах, отлично сохраненных, но пустых, там лежал тюфяк, там одна кровать без всего, там столик был и стул. Детская клеточка лежала на балконе без птички. В саду были как будто фруктовые деревья, на самом же деле это были обманчивые здешние лесные дубы, совершенно как яблони, орехи и бархат. Летали черные птицы, по крику похожие иногда на ворона, иногда на ворону… Остались, было, на клумбах последние цветы, лилии и маргаритки, но вчера на катере приехали женщины из Дальлеса и все их оборвали и увезли с собой. Среди интеллигентного мещанства распространено мнение, будто безвкусная немецкая дача верх красоты. Так же думает и студент, молодой коммунист, страшно довольный, что Бриннер сбежал и оставил такое великолепие. Особенно глупо стоит на скале эллинский портик. Нужно ничего не понимать ни в красоте, ни в живой природе, чтобы тут, где природа похожа на первый хаос первого мироздания, где на глазах тайфуны и волны обваливают громадные скалы и в короткое время каменная форма берегов разрушается и переделывается, поставить символ спокойствия и красоты завершенного творчества. Эту деревянную глупость, побеленную мелом, поставили на самом видном месте над морем, но революция не обратила внимание, и так это осталось… Но в море для едущих, среди однообразных волн Тихого океана портик имел большое значение, и глаза каждого моряка и в ясную погоду, и в тайфун упирались в нелепость на скалистом берегу. Сколько капитанов посадили в тумане на рифы свои суда и пошли под суд. Вот стоит на боку прибитая последним тайфуном японская шхуна…
Трясогузка почти белая… Цапля бурая (не серая) огромная, очень сторожкая и летает в водных зарослях пресных озер возле самого моря.
Бьем тревогу!
Конец виноградной лианы… скрывшей собой совершенно высокий и просторный грецкий орех… — имеется в виду маньчжурский орех.
Закупоренный тайфуном в даче Бриннера … — фирма Бриннер существовала на Дальнем Востоке с XIX в. Ей принадлежали свинцово-цинковые рудники, пароходная кампания, судоремонтные мастерские; дачный комплекс включал и склеп-усыпальницу Бриннеров, выходцев из Швейцарии, осевших на Дальнем Востоке (указано Н. Мизь, А. Колесовым).
Свободное копирование
