Дневники. 1930 - 199

16 Декабря.   (12-го была у нас Светлана). Ей 18 лет, значит, ничего нашего прошлого не знала. А между тем первый раз в жизни вижу существо, которому так близки «Голубые бобры» с Марьей Моревной[1]. Впрочем, я и раньше думал, что раз допущен Пушкин и классики, то непременно все лучшее в прошлом воскреснет рано или поздно в будущем. Однако, видеть воочию свою духовную дочь было чрезвычайно удивительно и радостно.

Вчера в Рике[2] добыл доверенность Леве. Народ в Рике «риковный». Исстари мужики в администрацию давали негодный элемент, и теперь это продолжается: в Рике все физические вырожденцы. И заметно люди ухудшаются. Нотариус, напр., откровенно, сознался, что он новичок и предложил нам самим разобраться в книге. В это время председатель Горсовета звонил в телефон и, не дозвонившись, при всех барышнях бросил трубку и сказал: «Чиновники, еб вашу мать!»

N. читал описание ночного Парижа, сам наслаждался, а пишет, как о примере падения Франции и проч. Впрочем, теперь весь писатель такой, выполняет задание, а внутри сам по себе. Весь человек теперь такой, все хлопуны и погоняльщики.

Проектируем с Левой ехать в Свердловск от «Наших Достижений», он по «Самоцвету», я за «Пушниной». Надо устроить диапозитивы, прочитать лекцию «Охота камерой», связь с Союзом охотников.

Печатают наши мысли машинами, и никто теперь не жалуется, что наши мысли и образы и понятия чем-нибудь пострадали при переходе от списывания к печатанию. Значит, если теперь всюду в мире чувствуется засилие машины, то дело не в машинах, а в нас самих: мы страшно низко пали.